Она не слышала, автомобиль медленно ехал дальше.
Сережа соскочил со стула и ринулся ко входной двери. Подбежав, он стал дергать за ручку изо всех сил, и когда дверь не поддалась, поднял голову вверх и крикнул в потолок:
— Выпусти меня! Слышишь?! Выпусти!
Зашипели колонки, Карина строго сказала:
— Согласно действующему законодательству я не имею права выпускать ребенка, не достигшего возраста четырнадцати лет, на улицу без сопровождения взрослого: родителя, опекуна или близкого родственника.
— Там моя мама! Моя мама!
Сережа захлебывался слезами. Его горло сводило от волнения.
— Ваши родители могут забрать вас отсюда, когда родство будет бесспорно подтверждено, — бесстрастно произносила Карина. — Подтверждением может служить документ: например, паспорт, свидетельство о рождении или заявление одного из хозяев этого дома. Прошу вас отойти от двери и успокоиться.
Сережа дернул за ручку, дверь не поддалась. Он побежал обратно в комнату и увидел, что ржавая машина остановилась у обочины через дорогу. Из окна гостиной Сережа мог видеть ее багажник. Передние сидения находились вне поля зрения, и тогда он бросился в соседнюю комнату. Он опасливо обежал по широкой дуге кровать, на которой лежал худой, будто вылепленный из воска, старик, и, подпрыгнув, лег на подоконник животом. В окне он увидел, как дверцы машины открываются, и его мама выходит на тротуар.
— Мама! — крикнул он снова. — Мама!
Его ноги яростно молотили по воздуху, но забраться на подоконник он не мог — не хватало роста.
— Мама! — выкрикнул он так громко, как только мог, и, не удержавшись, соскользнул на пол. Полина обернулась секундой позже. Ее взгляд равнодушно скользнул по ярко-синему двухэтажному дому и вернулся к табличке с названием муниципалитета.
Сережин крик что-то изменил. Тонко запищал прибор в изголовье кровати больного и, поднимаясь на ноги, Сережа с ужасом увидел, как дрогнули желтые кожистые веки и старик открыл глаза. Они были серые, мутные, будто набрякшие от воды, и двигались в глазницах бессмысленно и плавно, как у ожившего мертвеца в кино, которое мама запретила Сереже смотреть. Потом раздался хрип. Губы старика разомкнулись, между ними протянулись нити белой, как гуашевая краска, болезненной слюны. Он попытался сказать что-то, но не смог, сделал еще несколько безуспешных попыток, и все шарил, шарил блуждающим взглядом по потолку, а Сережа прирос к полу от страха.
Большая, обтянутая кожей, коротко стриженая голова шевельнулась и медленно повернулась набок. Старческие глаза смотрели прямо на Сережу, стараясь сфокусироваться. Тонкие губы снова разошлись, и через черную трещину между ними вырвался вздох.
— А… ох… — произнес старик. — Ан — оххх… А-то’… Антоша…
В коридоре слышалось жужжание и позвякивание роботов. Похожий на перевернутое ведро врач уже въезжал в комнату, когда старик, совершив над собой титаническое усилие, начал двигаться. Его тонкая, похожая на паука ладонь зашевелилась под одеялом и выползла наружу. Старик тянулся к Сереже, но ему не хватало каких-то пятнадцати сантиметров чтобы дотронуться до него. Карина монотонно отдавала указания об экстренной медицинской помощи, лекарства впрыскивались в кровь ее единственному пациенту, врач-ведро, мигая лампочками, анализировал показания приборов, но ни старик, ни мальчик этого не замечали.
Старик сжался пружиной, разогнулся и рванулся вперед. Его худое тело перевалилось через край кровати, лопнули и оборвались провода и трубки, истерично запищали медицинские приборы. Его левая рука, описав по воздуху широкую дугу, вцепилась в худенькое детское запястье.