— Давай, я погрею на печке, — предложил Игорь, но она ничего не ответила, словно его вовсе и не было здесь, словно они существовали в разных вселенных и видели друг друга сквозь магическое зеркало.
— Если что, у меня есть еще свечи, — произнес он довольно громко, чтобы она могла слышать. — Спускайся, если свечи будут нужны.
Утром Игорь проснулся от влажных, чавкающих звуков тряпки и звона ведра. Поднявшись на второй этаж, Игорь обнаружил Полину исступленно натирающей пол. Вода в ведре была темной, словно туда насыпали земли. Услышав шаги, Полина не обернулась, только забубнила что-то торопливо и зло. Прислушавшись, Игорь разобрал слово «свинарник», произнесенное с нажимом несколько раз. Он поздоровался, но не получил ответа. Ему стало обидно за дом, который всегда был таким: чуть захламленным, немного пыльным, и потому казался особенно обжитым и уютным. Но Игорь проглотил обиду и спросил про завтрак. Полина не ответила.
Он заварил чай, думая о том, что согласен и на это, лишь бы они никуда не делись. Он больше не мог быть один — не после того, как его заставили вспомнить, что такое семья.
Из еды у него не осталось ничего. Нужно было ехать на заработки.
— Я сейчас уеду… — начал он, поднимаясь по лестнице, и его слова словно спустили какую-то пружину: Полина вылетела из комнаты, словно черт из табакерки.
— Ты не имеешь права требовать от меня, чтобы это продолжалось! Ты не имеешь права вообще помнить о том, что было! И не смей упрекать меня в том, что я это сделала, что снова бросила сына, чтобы отвлечься. Я — человек. Я не могу все время думать о других. Это сводит с ума! Сводит с ума! И то, что было вчера, не имеет к тебе никакого отношения! Это только мои полчаса! Мои! На которые я имею право, потому что я — человек, черт подери!
Дверь захлопнулась, площадка — чисто вымытая, свежая, теперь пахнущая не пылью, а солеными морскими брызгами, опустела. Потом Полина открыла дверь снова и, не выходя из комнаты, тихим голосом проговорила:
— Если хочешь, мы можем уйти. Но это будет чудовищное свинство с твоей стороны. У меня нет машины, чтобы добраться до города, нет еды, денег и работы. А Сережа болен, он до сих пор не разговаривает.
Ее рука скользнула вниз по косяку, плавно, словно чаячье крыло. Дверь закрылась. За стеной шумело хмурое море. Игорь рассеянно глянул в выходящее на площадку узкое окно и увидел, что снова идет снег. Крупные, напитанные влагой хлопья лениво падали на воду и растворялись в ней. На невысоких пока волнах качались насупившиеся чайки.
«Да она сумасшедшая», — подумал Игорь. Садясь в свой «Фольксваген», он спросил себя, только ли ее исступленность, сумасшествие и зацикленность на сыне помогли Полине отыскать ребенка? Или он тоже мог бы сделать такое — найти дочерей?
Игорь ехал на маленькой скорости и внимательно смотрел по сторонам. Очень быстро он увидел стадо коров с пастухом — большое, голов в пятьдесят, и рядом с ним — скелет длинного коровника. Там стучали молотки, по недостроенной крыше ползали крошечные человеческие фигурки. По опыту Игорь знал, что на такой стройке никогда не откажутся от найма лишнего человека: в переменности время было определяющим фактором. Однако из машины он не выходил, сидел и издалека смотрел, как зашиваются панелями стены и обрастает обрешеткой крыша.
Окно было опущено, Игорь чувствовал, как сменился ветер. Он стал влажным и теплым, снежные хлопья, поредевшие, но все еще крупные, таяли, касаясь земли. Некоторые влетали в окно и разбивались о лицо Игоря холодными пощечинами. Он терпел и думал, что заслужил это тем, что сделал и не сделал за последние четыре года. Острая льдинка, принесенная ветром, ужалила его в глаз. Он вспомнил жену и дочерей, его рука сама собой потянулась к сердцу — потереть грудь, словно это могло снять внезапно навалившуюся тяжесть. Теперь, когда ему было ясно, что переменность не проглатывает людей просто так, что в любых перемещениях есть логика, он попытался представить, куда они могли пойти, когда не нашли дороги домой.
Здесь же, в поселке, с другого края, раньше была дача родителей жены. Он никогда не ездил в ту сторону в поисках работы, словно боялся увидеть этот дом, рядом с которым познакомился с Олькой целую жизнь назад. Им было по четырнадцать, она была тоненькой, легкой, черноволосой, с неправильными чертами лица, но магнетически обворожительными жестами. Наверное, эти жесты — манера поправлять волосы, поворачивать голову, плавно двигать рукой — делали Ольку и Полину такими похожими. С появлением Полины он стал скучать по Ольке — болезненно и страшно, как будто потерял ее только что: так поздно пришло к нему осознание потери.