Игорь смотрел на то, как появляется новый коровник, понимая, что это — верный способ заработать. Он заставил себя открыть дверь и выйти из машины, но вдруг оказалось, что он вовсе не вышел, а, напротив, едет прочь от коровника в ту сторону, в которую так давно не ездил, а слева от него шумит жемчужное море. Свет изменился. Из мрачного и пасмурного он стал серебристым и почти праздничным: облака редели, их покров стал совсем тонким и пропускал солнечные лучи.
Езды было всего ничего, минут пять, и Игорь скоро увидел знакомую дачу: краска облезла с синих когда-то досок, чуть покосились тонкие рамы с мелкими стеклами, но в остальном этот был все тот же крохотный дощатый дом, что и двадцать лет назад. Только теперь неподалеку от него плескалось море. В этот дом Олькина семья приезжала на лето, здесь они и познакомились.
Плотный забор из широких досок куда-то делся, и рассохшийся дощатый фасад беззащитно смотрел прямо на улицу. Земля перед ним была покрыта плотным слоем преющей прошлогодней листвы. За домом виднелись широкие кроны старых яблонь. Дрогнула, открываясь, фанерная дверь, на покосившееся крыльцо вышла девушка — невысокая, темноглазая, с по-детски пухлыми губами и ввалившимися щеками человека, который никогда не ест досыта. На волосах ее была косынка, на ногах — резиновые сапоги. На старенький свитер — Игорю помнил его еще с тех пор, как свитер носила жена — она накинула теплую куртку. Не обращая внимания на «Фольксваген», она прихватила стоящие у крыльца грабли и начала сгребать листья. На Игоря пахнуло осенью. Облака разошлись, лучи солнца брызнули на землю, и все вокруг стало ярким и золотым — кроме худенькой фигурки в сером свитере и темно-синей куртке.
Игорь вышел из машины, сказал: «Марина», — и замер. Дочь подняла на него глаза и тут же опустила, продолжив работать.
— Марина, ты меня не узнаешь?
— Почему не узнаю? Узнаю.
— Маринка! Я тебя нашел!
Она дернула плечом, не отрывая взгляда от черных бороздок, которые чертили грабли во влажной жирной земле.
— А чего меня искать? Я здесь.
Игорь, сначала почувствовавший прилив смешанной с жутким волнением радости, теперь испугался. В холодности его дочери было что-то ненормальное и пугающее.
— Ты что, не обрадовалась? Даже не удивилась?
— Нет, не удивилась. Чему же удивляться, если ты живешь в пяти минутах ходьбы?
— Ты знала?!
Он был ошеломлен настолько, что в глазах потемнело, и язык во рту высох и превратился в кусок медленно крошащейся известки.
Марина кивнула. Земля вокруг нее становилась черной, а куча листьев доходила почти до колен. Она была некрасивой: нос картошкой, длинная талия, короткие ноги, широкие плечи. Ее худоба, усталый и упрямый взгляд ее глаз подчеркивали эту нескладность, и у Игоря защемило сердце.
— Почему же не пришла? Ты здесь одна? Где мама и Даша?
— Они тоже тут.
— А где? Где? Можешь позвать маму?
— Позвать не могу. Могу проводить.
Они пошли вокруг дома, к яблоневому саду, и там тоже все было засыпано прелой листвой и мелкими веточками, которые обломал ветер. За садом начиналось море — бело-кипельная оглушительная пустота. Сад был пуст.
— Где же они? — спросил Игорь.
— Вот, — просто ответила Марина и показала рукой.
Это были два холмика, совсем небольших, таких, что новый человек, возможно, не обратил бы на них внимания, и не понял бы, что это — могилы.
— Дашка умерла от пневмонии год назад. Сыро, в доме — сплошные щели. А лекарств нет, врачей нет. До города не доедешь. Мама нашла антибиотики, но они не помогли. Просроченные или поддельные — я не знаю. Потом мама стала болеть. У нее силы кончились с Дашкиной смертью. Первую могилу она копала, вторую — уже я. Три месяца назад.