— Маринка… — сказал он, и больше не мог сказать уже ничего.
Историю с самого начала Игорь слушал уже в доме. Дом был темный и пах плесенью, хотя было видно, что единственную комнату тщательно убирают. Его затуманенный от слез взгляд скользил по аккуратным стопкам белья, за неимением шкафа лежащего на журнальном столике, по книгам на тумбочке и разглаженному покрывалу на узкой кровати. Он смотрел, и в его голове не умещалось, что его Даши больше нет. Вдруг ожило воспоминание: он читает что-то интересное, а она забирается на колени и отодвигает книгу в сторону. Он отставляет руку, взгляд все еще на странице, дочитывает хотя бы до точки, а она кладет две маленькие ладони ему на щеки, решительно и сильно поворачивает его лицо и целует в нос. Ладошки нежные-нежные и теплые, как свежие пирожки.
Четыре года назад Олька взяла детей и пошла в магазин — было понятно, что разделяться нельзя, из соседних квартир уже пропадали люди. Тетя Галя, соседка по площадке, потеряла мужа, а полиция, которая тогда еще отвечала на звонки и принимала заявления, прямо заявила, что никого искать не будет, поскольку в наступивших условиях это становилось невозможно. Потом пропали сразу два старичка с шестого, потом — маленький сын соседки снизу, и тут же — ее муж. Муж вернулся через месяц, похудевший, осунувшийся, наголо обритый и, видимо, больной, но жены уже не застал: ее увезли ночью с сиренами. Олька думала, что скорая или полиция, но Игорь был уверен, что видел огромную красную пожарную машину с раздвижной лестницей на крыше. Это было абсурдно и оттого еще более страшно: они жили, не зная, с какой стороны ждать подвоха. Их жизнь превратилась в страх, в ней не осталось любви и радости, они цеплялись друг за друга так же, как за привычные вещи. Девочек больше не водили в школу. Сначала — чтобы не потерять, а потом сама школа исчезла, на ее месте остался только заплывающий смрадными канализационными стоками котлован. Олька пыталась учить их сама, но быстро забросила, хотя и сидела дома, пока Игорь работал. Они словно заранее умерли друг для друга для того, чтобы сильно не горевать в тот день, когда им не удастся друг друга найти.
И вот случился этот магазин, который Олька с девочками искали, наверное, полдня, нашли и ничего не смогли там купить, потому что принесенные Игорем деньги успели устареть. Они вернулись домой — ноги гудели, пустые желудки ворчали от голода — и обнаружили в квартире двух крепких мужчин с уголовными лицами в сопровождении полицейского.
— Вы кто? — спросила Олька, инстинктивно отводя девочек себе за спину.
— Жилконтора, — пробасил один из них.
— Ты чо, больной? — тут же перебил второй. — Нас уже опять переназвали. Районное управление недвижимости. РУН.
— Что вам нужно? — спросила Олька. — Как вы вошли?
— С милицией, … Ордер у нас, — пробасил тот, который точно знал, как называется контора. — Будем выселять за неуплату. И вывозить вещи в счет погашения долга.
— Как же так? — Олька от неожиданности захлопала глазами, как механическая кукла. — Мы платили. У меня есть квитанции.
Она метнулась к тумбочке под зеркалом и вытащила из ящика целый ворох разноцветных бумажек:
— Вот, смотрите. Ни одно месяца не пропущено.
Тот похожий на уголовника, который считал, что работает в Жилконторе, взял весь ворох огромной, как ковш экскаватора, рукой и, послюнив палец, небрежно перевернул несколько бумажек.
— Хе, — сказал он довольно и покачал головой, как доктор, диагноз которого стопроцентно подтвердился. — Вы ж платили кому? У-Ка «Чистый дом». Они вас давно не обслуживают.
— Но квитанции приходили!
— Так они права не имели квитанции рассылать! Значит, мошенничали. А вы, дураки, велись! Вот, теперь получите-распишитесь. Долг у вас перед нами.
— Но это нечестно! — у Ольки опустились руки. Девочки испуганно молчали.
— А на это у нас есть суд! — засмеялся жилконторовец. Второй начал вторить ему неожиданно высоким голосом, а полицейский, стоящий поодаль возле любимого Олькиного столика широко улыбнулся, и в его улыбке ей увиделась безнадежность.
— Кстати, — сказал полицейский, не переставая улыбаться, — а у вас есть жилье?
— Конечно, есть, — обессилено сказала Олька. — Вот это.