В молчании, прерываемом отрывистыми репликами, они дошли до висящего в воздухе лимузина. Антон забрался внутрь и откинулся на подушки, прикрыв ладонью глаза. Он не хотел видеть Жанну, которая сидела напротив и наверняка оценивающе на него смотрела. В ее отношении к нему было что-то извращенное. Жанна выбирала ему одежду для публичных выступлений, пошлые рубашки из тонкой ткани, скроенные на манер восемнадцатого века, с широкими рукавами и распахнутые на груди, а потом ела Антона глазами, бросала маслянистые, жадные взгляды.
— Куда едем? — спросил он, слегка поморщившись. Глаза его оставались закрытыми, но он знал, что делает Жанна, потому что слышал, как она наливает в бокал шампанское: стекло слегка стукнуло о стекло, зашипели пузырьки.
— Встречаемся с убогими, Антонио, — тихо ответила она и сделала глоток. Язык ее слегка заплетался, так что бутылка, скорее всего, была почти пуста. — Едем в спецшколу. Жмешь руки, целуешь щеки, ерошишь волосенки. Выступаешь с проповедью о милосердии. Текст будет на телесуфлере, как обычно, если хочешь, можешь взглянуть сейчас.
— Не хочу.
— Ну и правильно. Там, собственно, про то, что у них тоже есть право на жизнь и все такое. Вроде как, они тоже люди. И упор делаем на то, что они не плодятся, понимаешь? Ну, естественный отбор, только гуманный. Живи, работай, но никаких семей. Нужно ж успокоить людей, а то подумают, что мы собираемся плодить уродов.
Автомобиль приподнялся над дорогой и плавно полетел над желтой навигационной разметкой.
— Выпьешь бокальчик? — предложила Жанна. — Расслабляет перед работой.
Антон покачал головой.
— Как хочешь, — обиженно сказала она.
Антону было душно, от этого его мутило. База стабильности была укрыта от переменчивой погоды внешнего мира куполом, под которым всегда поддерживали одинаковую температуру. Люди оставались под крышей, даже когда выходили из дома. Автомобили ехали не по улицам, а по крытым галереям, и, скользя над дорогой в лимузине, Антон чувствовал себя запертым в торговом центре со множеством отделов.
Специализированное образовательное заведение находилось в невысоком крашеном в желто-коричневый цвет здании. В коридоре пахло кашей и щами, как в детском саду, куда Антон ходил, когда был маленький.
Его проводили в актовый зал, где по центру лежал красно-бежевый ковер, а вдоль стен были расставлены стулья разного размера: от детских, крохотных, до самых обычных. Рядом со стульями стояли сотрудники СОЗа и их воспитанники. Взрослые не отрывали глаз от Антона и старались не шевелиться. У одной из женщин получалось плохо, ее пальцы сжимались и разжимались, руки были прижаты к бедрам, и казалось, что она пытается схватиться за саму себя. Дети, почти неразличимые за массивными фигурами взрослых, тоже замерли, но смотрели не на Антона, а перед собой, в пустоту. Дети на костылях, дети в громоздких инвалидных колясках, дети с позвоночниками, изогнутыми, как вопросительные знаки, дети с незрячими глазами, дети с протезами, дети без рук. Без улыбок. По стойке смирно.
Антон улыбнулся, поздоровался за руку с заведующей, пошел вдоль ряда, потрепал первую воспитательницу по круглому оплывшему плечу, спросил, как дела, и получил в ответ растерянную, смущенную улыбку. Щеки воспитательницы вспыхнули алым. С поварихой, стоящей в конце ряда, вышла неловкость. Она была крупной, плотной женщиной с сильно выступающей вперед грудью. На ней был фартук — знак ее профессии, ее волосы впитали аромат жареного лука. Пройдя всех воспитательниц и нянечек, Антон остановился напротив нее, наклонился, чтобы потрепать по плечу, и случайно коснулся пальцами края обширной груди. Толстуха охнула, побледнела и начала заваливаться на бок. Ее подхватили под локти, подняли, встряхнули, она кое-как выпрямилась на своих ослабевших ногах. Антон сделал вид, что ничего не заметил.
Он произнес написанную спичрайтерами речь и раздал детям подарки, стараясь не касаться искалеченных болезнями тел. Ему показали столовую, физкультурный зал, спальни и мастерские. Над толпой парили квадракоптеры, несущие под черными гладкими брюшками цифровые камеры.
Из мастерских Антона и свиту провели в игровую. Это был светлый просторный зал со столиками, на которых были разложены пазлы, раскраски, кубики и головоломки; со стеллажами, полными кукол, машинок и мячиков. В игровой, заполненной детьми, было невероятно тихо. Возле окна слепая девочка гладила по волосам куклу. Ее движения были размеренными, механическими, она была похожа на машину по производству искусственной ласки. Два мальчика и девочка раскрашивали картинки, сидя за столом. Возле их стульев стояли детские костыли. На ковре играли с машинками несколько разновозрастных мальчишек. Один из них был без руки, другой отчаянно косил, остальные были очень бледными и худыми. Машинки не сталкивались, не обгоняли друг друга, не закладывали виражей. Назад — вперед, назад — вперед. Эта игра была такой же механической, как игра слепой девочки с куклой.