— Но сколько ему лет? Двенадцать? Тебе же двенадцать лет? Ты должен учиться.
— Послушайте, — понизив голос до доверительного шепота, сказала заведующая. Она потянула Антона за рукав, и ему пришлось встать и отойти с ней от детей. — Послушайте, о какой учебе вы говорите? Им бы элементарную профессию освоить.
— Но это же дети! — Антон тоже перешел на шепот. — Я работал с двенадцати, но школу не бросал. Я даже вуз закончил, правда, формально, скорее, но пришлось ради отца — ему было важно, он у меня ученый…
— Ой, вы себя-то с ними не равняйте! Они же недееспособные, уроды. Куда убогим учиться? Им бы зад подтереть себе суметь.
— Но не все же отстают! — Антон едва сдерживался. — Я понимаю, люди с серьезными физическими недостатками — может быть. Но вот ведь — мальчишки совершенно нормальные, с руками, с ногами… Что им мешает?!
— Да руки-ноги-то и не главное! — заведующая от возмущения всплеснула руками. — Тут и сердечники у нас, и у кого с головенкой плохо, и диализники! Да бог ты мой! Мы с ними тут работаем, нам, наверное, виднее. Потому что вот, мальчонка, скажем, немтырь. На ваш взгляд — ну и что ж такого? А как ему учиться, если он рассказать ничего не сможет? Это что же, нам учителя ему отдельного нанимать? Так на всех не напасешься учителей.
— А что мать? Отказалась? — спросил Антон.
— Да кто ж матери уродца-то доверит? — вздохнула заведующая. Почувствовав, что гость ослабил напор, она тоже смягчила свой тон. — Им же уход нужен, внимание постоянное, а мамкам на работу надо ходить. Иначе жить-то на что?
Это было похоже на шулерство в картежной игре. Она говорила неправильные, даже дикие вещи, но Антон не мог найти подходящего возражения. Приняв его замешательство за согласие, заведующая двинулась обратно к детям. Ее губы растянулись в улыбке, изображающей сострадание.
— Вот он, немтырик-то наш, — сказала она, показывая на одного из тех мальчишек, что катали по ковру машинки. — Ему не то что учиться, ему работать-то как? Не спроси ничего, не ответь! Так что или на конвейере молчком просидит, или метлой пойдет махать… Да, мой сладкий?
Мальчишка поднял голову, настороженно отзываясь на прикосновение ее широкой мягкой ладони, и Антон с ужасом понял, что знает его. Это был онемевший в его доме Сережа.
Жанна не уехала — ждала его в лимузине. Когда он вышел, была начата вторая бутылка шампанского, на щеках Жанны появился лихорадочный румянец. Она ничего не сказала ему и осталась сидеть, отвернувшись к окну. Он долго обдумывал первую фразу, но стоило ему открыть рот, как Жанна перебила его высоким и резким голосом, больше похожим на визг:
— Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты понимаешь?!
— Жанна, успокойся. Ничего особенного я не сделал.
— Не сделал?!
Ее визжание взбесило Антона, и он не выдержал:
— Не смей разговаривать со мной таким тоном!
Жанна откинулась на спинку дивана и захохотала так, что шампанское выплеснулось из ее высокого бокала.
— Ты думаешь, ты здесь главный?! — визгнула она. — Думаешь, можешь мне указывать, что и как говорить? Да тобой подотрутся, когда поймут, что ты начал ерепениться! Ты хоть понимаешь, сколько сил и нервов мне стоило доказать им, что ты им нужен? Да я на цырлах перед тобой скакала, лишнего слова не говорила, чтобы ты только спокойно жил! Думаешь, твое «Жанна, заткнись!» очень нужно мне, да?
— Да я никогда такого не говорил…
— Теперь ты заткнись! Заткнись и слушай! — Она стала говорить тише, но произносила слова с таким напором, что они впивались Антону в голову, словно гвозди, выстреленные из строительного пистолета. — Ты — вишенка на их торте. Ты прекрасно знаешь, Антонио, каким можешь быть убедительным, как ты умеешь в себя влюблять. Те, кто управляет зоной стабильности — внешне обычные люди. Их мысли гениальны, их поступки и решения — гениальны, но у них нет твоего природного дара. Я убедила их в том, что они должны сделать тебя своими устами. Ты — мессия, который несет людям идею нового мира. Без веры в эту идею новый мир под угрозой. Но ты — только инструмент. И если ты начнешь вести себя странно: изменять расписание съемок, блажить, разговаривать с людьми вне регламента — тебя заменят. Потому что никто не будет играть на скрипке Страдивари, если скрипка начнет издавать фальшивые звуки. Ты понял меня?