— Это она перевела тебя на индивидуальный интерфейс? Вы разговариваете? — написал Антон в чате.
— Да, сразу, как ее привезли, — ответила Карина.
— Она знает, что я жив?
— Нет.
— Ты сказала, что я был в доме после ее побега?
— Она не спрашивала.
— Я слышу, как ты печатаешь, — сказала Анна. Тон ее был требовательным. — О чем вы говорите?
— Я уточняю у Карины настройки.
— Как мама?
— Пока неясно. Никто не сказал ей, что я в порядке, — ответил Антон, а Карине написал: — Карина, скажи маме, что я жив и здоров. В ближайшее время не смогу приехать, но буду передавать сообщения через тебя. Только передай так, чтобы никто в доме больше не слышал.
— В доме никого больше нет, — ответила Карина.
На экране мама подняла голову и стала вслушиваться в то, что Карина говорила ей. Руки ее ожили, смяли на пледе большую складку, ухватились за нее и стали дергать, так что плед скоро сполз на одну сторону, открыв подол ночной рубашки и старческие худые ноги.
— Почему никого нет? — спросил Антон. — А куда делись мои гости?
— Ушли. У нас с ними была договоренность: они находят Нину Ивановну, я оказываю им услуги информационного характера.
— Говорит, что партизаны ушли, — пояснил Антон Анне.
— Интересно, почему? — спросила она.
— Может быть, получили, что хотели. Или, наоборот, поняли, что у Карины ограниченный доступ.
— А он ограниченный?
— Я понятия не имею, — Антон помотал головой. — Пока не хочу выяснять. Мне нужна законодательная база с комментариями, а это у нее точно есть.
— Карина, мне нужен адвокат, — напечатал он. — Я хочу усыновить ребенка.
Глава 3. Предложение
План отыскать Полину выглядел ненадежным, и все-таки Игорь не мог от него отказаться. Последние четыре года в полосе переменности он спокойно жил, переходя изо дня в день, и не думал ни о каких смыслах, а в стабильности, где не нужно было заботиться о жизненно важных вещах: еде, питье и тепле — смыслы вдруг понадобились ему.
Из разговоров с другими сантехниками Игорь знал, что база стабильности разбита на сектора, между собой практически не сообщающиеся, и что люди, прибывшие примерно в одно время, остаются в пределах одного сектора.
В каждом урбанистическом секторе (а были еще и сельскохозяйственные, где под тем же пластиковым небом выращивали скот, зерно, овощи и фрукты) жило около трех-четырех тысяч людей. Свой район Игорь представлял уже довольно хорошо. Здесь, кроме основного набора учреждений: ЖКХ, столовые, ДУ — были еще ткацкая фабрика, молокозавод и бумажная фабрика, а так же завод по производству металлоконструкций. И Полина должна была работать где-то здесь.
Игорь чинил текущие краны и прочищал унитазные сливы, но главной его заботой все прошедшие с момента ареста месяцы было изобретать маршруты так, чтобы утром увидеть новых людей, спешащих на работу. В базе стабильности люди ходили пешком. Тротуары были запружены толпой, проезжая часть лежала между ними, пустая и неподвижная, как покрытая льдом река. Только после начала рабочего дня редкие грузовики провозили по обезлюдевшим улицам грузы, да иногда пролетали над желтой навигационной разметкой роскошные машины, спустившиеся из сердца стабильности.
Чтобы не привлекать внимания милиции, Игорь медленно шел вместе с толпой, стараясь рассмотреть как можно больше людей. Искусственное небо делало попадавший на улицы свет зеленовато-серым, но толпа все равно выглядела празднично: при единообразии униформ людям позволялись некоторые вольности в цветах, и косынки на волосах у женщин — маленькие, треугольные, повязываемые не для тепла, а для того чтобы волосы выглядели аккуратно — пестрели красными, синими, зелеными и оранжевыми пятнами.
Он выучил наизусть лица всех, кто работал на молокозаводе и бумажной фабрике, а ее увидел в первый же день наблюдения за больницей: темноволосую, невысокую, нескладную. Не Полину, свою дочь. Марина шла перед ним, широко и неуклюже взмахивая руками, будто ловила ускользающее равновесие. Она как-то неуловимо раздалась в кости и выглядела маленькой приземистой женщиной, а не девчонкой шестнадцати лет.