Всю следующую неделю по утрам Игорь следил за Мариной, узнал, где она живет и однажды, возвращаясь с вызова, зашел в опустевший в рабочие часы подъезд и вскрыл дверь ее квартиры. Это было несложно: замки в базе стабильности были дешевыми. В квартире он направился в тесную четырехметровую кухню, на которой помещались лишь плита, стол, раковина и крохотный холодильник, перекрыл воду и развинтил кран. Из крана достал мягкий, черный, вполне еще годный сальник, а на его место поставил тот, что только что заменил в чужой квартире — покрытый белесым налетом и жесткий, как камень. Из квартиры Игорь выходил под мягкий аккомпанемент тяжелых капель, падающих из крана в раковину из нержавейки.
Участок был не его. С трудом выкроив пять рублей из сторублевой зарплаты, он отдал их обслуживающему дом Марины Зубкову. Тот с радостью скинул на него вызов и с легкой душой об этом забыл.
Они встретились у ее дверей через день, в половине четвертого. Игорь пришел заранее и терпеливо ждал, пока она прибежит с работы, сжимая в руке сиреневый корешок талона на отгул по уважительной причине. Марина, увидев его, растерялась и опустила голову, словно боялась выдать свои чувства соседям, хотя подъезд в разгар рабочего дня был пуст. Она отперла дверь и быстро вошла, и только когда оба они оказались внутри и плотно прикрыли за собой ненадежную, из двух листов фанеры составленную входную дверь, спросила:
— Это что, такое совпадение?
— Нет, — честно ответил Игорь. — Таких совпадений почти не бывает.
— Я так и думала.
Она провела его на кухню, он деловито и молча занялся краном и закончил работу за несколько минут.
— Ловко, — сказала Марина. — Может быть, ты сам его и сломал?
— Да, я его и сломал. Хотел, чтобы был повод тебя увидеть.
— Зачем?
— Я же твой отец.
— Ты был им и год назад, и два, и три. Но тогда ты почему-то не выскакивал, как черт из табакерки.
— Я хочу это исправить.
— Как?
— Что?
— Как ты хочешь исправить? Что ты хочешь делать?
— Навещать тебя — хотя бы время от времени.
— Зачем?
— Марина, — сказал Игорь, вытирая ветошью запачканные руки. Смотрел он вниз, словно боялся пропустить масляное пятно, и движения выходили слишком сильными, как будто одна рука отыгрывалась на другой, — потому что вместе не так плохо. Мы можем поддерживать друг друга, разговаривать…
— Мне не нужна поддержка и не нужны разговоры, — ответила она. — Мне нужно, чтобы было тепло, спокойно и чтобы никто не умирал.
Игорь замер, замолчал, поднял глаза на дочь, потом спросил:
— Так ты что же, счастлива тут теперь?
— Да, — просто ответила она, и по тому, как легко это слово сорвалось с ее губ, он понял, что Марина не врет.
— И если бы была возможность уехать отсюда, ты бы не поехала?
— Нет, ни за что. Зачем?
— Ты тут несвободна.
— Я тут жива и в безопасности. Я делаю свою работу, я полезна людям.
— Кем ты работаешь?
— Санитаркой.
— Но разве это работа? Марина, тебе нужно учиться, получить нормальную специальность. Или так до конца жизни — мыть полы?
— Квота на образование очень маленькая. Я в нее не попаду.
— Так и я об этом! Здесь тебе не место!
— А что ты думаешь, — она отошла на шаг, оперлась о подоконник, скрестила перед собой руки, — у меня был шанс учиться за пределами стабильности? То есть, по-твоему, в переменности я могла стать врачом, или художником, или инженером? Ты что, серьезно?
— Зато там была свобода, — тихо ответил Игорь.
— Свобода делать что? — мягко, понимая, что выигрывает спор, спросила Марина. — Жить в холодной лачуге? Смотреть, как умирают мать и сестра? Копать могилы, тащить на себе тела?
Игорь посмотрел в окно за ее плечом. Свет из окна был тусклый, он совершенно не слепил глаз, и Игорь отчетливо, до мельчайшей черточки видел лицо дочери, а за ней — лицо второй, маленькой, не дожившей до этого дня девочки. Именно сейчас он вспомнил его отчетливо и ясно, словно лицо отражалось в оконном стекле, как в зеркале. И третье лицо там тоже было: черные брови вразлет, карие глаза, завитки каштановых волос и маленький трогательный подбородок.