Полина открыла дверь и отступила, давая войти. Руки ее и губы слегка дрожали, сердце билось так, что Игорь видел, как часто и сильно поднимается и опускается кожа во впадинке между ключицами. Она пропустила его мимо себя, защелкнула хлипкий замок и толкнула дверь в ванную.
— Вот, — сказала Полина, — краны — тут.
Они прошли в тесную ванную, в которой едва мог поместиться один человек, и она махнула рукой на новые, блестящие хромированными поверхностями краны, которые не шумели и не капали. Игорь кивнул.
— Все? — спросила Полина. — Все ведь в порядке. Тут нечего чинить.
— Нечего, — согласился Игорь. — Все в порядке. А ты? Как ты? Бог с ними, с кранами, главное — как у тебя дела?
— Нормально, — кивнула она. — Нормально. Я живу. Только Сережи нет.
— Я бы так хотел помочь…
— Но ты не можешь. И никто не может. Я виновата.
— Как же ты живешь? Как ты живешь, родная моя?
Она молча посмотрела на него, и в этот момент показалась ему свечой — со светлой и теплой, как воск, кожей, и с волосами, рыжими, как пламя.
— Надеждой живу, — ответила она. — Хотела умереть — ты же понимаешь, как много возможностей: нож, или бельевая веревка на дверной ручке, или что-то еще — потом вспомнила, как стояла на пересечении Радужной и Карла Маркса. Глупо надеялась, что Сережа однажды пройдет мимо. Тогда появился ты. И кто знает, что появится на этот раз. Или кто. Всегда есть шанс на чудо.
— Я снова здесь, но опять не знаю, что делать.
— Так не бывает, чтобы произошло два одинаковых чудесных спасения подряд. Тем более, я думала, ты пришел меня убить. За то, что я вызывала милицию.
— Не вспоминай.
— Я просто была… Ну, как будто не в себе.
— Не вспоминай.
— Нет, я должна вспоминать, почему нет? Я ведь подумала, что избавлюсь от тебя и буду жить вдвоем со своим мальчиком в теплом и крепком доме. Я испугалась, что ты будешь диктовать свои условия, и мы снова станем зависимыми, понимаешь? И вдруг налетела волна и смыла и тебя, и нас с Сережей. И тогда я поняла, что за тебя, в сущности, можно было держаться. Но ведь никогда не знаешь, когда и откуда придет хорошее, когда и откуда — плохое. Приходится жить, чтобы понять, на черной полосе или на белой завершится жизнь.
— Ты говоришь, как про рулетку.
— Да, черное или красное. Я думаю, что в казино ставила бы на черное или красное — как-то вернее, чем на цифры, да? Всего два варианта, да или нет. Легко же выиграть. И я думала, почему все не выигрывают. Наверное, есть какой-то подвох…
Игорю было трудно смотреть на нее, он отвел взгляд. На блестящей поверхности крана шевелились похожие на жирных червей кляксы — их искаженные отражения. Он боялся взглянуть в зеркало — там можно было увидеть себя настоящим, без искажений: испуганным, злым или безучастным.
Ночь в стабильности оказалась непроглядной, купол не пропускал свет звезд и луны, ни одно окно не светилось, все спали. Если бы не тусклое мерцание желтой дорожной разметки, Игорь потерялся бы в этой тьме, не знал бы, где верх и где низ, как не знают порой те, кто оказывается в толще воды. Разметка вела его к дому Полины, вела каждую ночь, как нить Ариадны, он скользил вдоль нее, сердце колотилось от страха. Иногда темноту прорезали фонарики патрульных, и тогда приходилось отступать от дороги и ждать, когда перестанут метаться над асфальтом желтые лучи, резкие и хаотичные, как летучие мыши. Иногда ему казалось, что кто-то еще крадется вдоль дороги: по другой стороне, спереди или сзади. Тени были плотными и едва различимыми, загадочные люди ступали осторожно, и только иногда под их ногами шуршали, осыпаясь, маленькие кусочки раскрошившегося асфальта. Все это было так зыбко и неясно, что Игорь уверял себя: на улице нет никого, кроме него и патрулей, а все остальное — фокусы уставших от напряжения глаз, эхо его собственных шагов.
Полина ждала Игоря, тихо поворачивала барабан хлипкого дверного замка ровно в час ночи, и замок, отлично смазанный, не издавал ни щелчка, ни скрипа. Дверь за Игорем закрывалась медленно и бесшумно, он снимал ботинки и на цыпочках шел за Полиной в комнату. Они были слепы и немы в это темное время, в этот отпущенный им час, разговаривали легкими прикосновениями пальцев и губ, узнавали друг друга по запаху и на ощупь.