— Капитан Рыбаков, — представился прямоугольный в штатском. — Ваши документы.
— Антон Рубин, хозяин квартиры, — ответил Антон. — Документы у меня в кабинете, пойдемте, если нужно. А что происходит?
— Попытка самоубийства, Антон Владимирович. Жиличка ваша.
— Аня? Не может быть… Что, что она сделала?
— К счастью, прыгнула.
— Почему — к счастью?
— Потому что сетки по всему зданию. Мы их не афишируем, чтобы прыгуны не раздумали и не выбрали вены там или петлю. Понимаете? Так что и вы помалкивайте, хорошо? Не вы первые, не вы последние.
— Где она? — Антон пошел к спальне, не слушая, что ему говорят, открыл дверь. Их постель была аккуратно застелена, в комнате было свежо. Окно было открыто, потому что Анна всегда открывала окна.
— Где? — еще раз спросил Антон.
— В гостиной. Ей сделали укол успокоительного, готовят к переводу в психиатрическую.
Анна проснулась поздним утром и, не зная, где находится, лежала, глядя в потолок невидящими глазами. В комнате было свежо, окно было открыто, на левой щеке Анна чувствовала тоненькие пальчики сквозняка. Послышались шаги, кто-то подошел к ее кровати.
— Кто это? — безразлично спросила Анна.
— Это я, — ответил Антон, садясь с ней рядом. Анна провела рукой по спинке дивана, на котором лежала. Ткань обивки была знакома на ощупь — она была дома.
— Сколько я спала?
— Больше суток — они тебя чем-то накачали и велели не трогать. Сейчас одиннадцать часов пятого июля.
— Меня оставили в твоей квартире?
— Я не дал им тебя увезти.
— Зря.
— Почему — зря?
— Да надоело это, нахрен, все, — сказала она громко и с каждым словом все повышала и повышала голос. — Держу тебя в клетке. И сама в клетке. Потому что люблю тебя так, что ноги дрожат. Ты говоришь, я веду себя осторожно. Да я ведь потерять тебя боюсь! Так боюсь, как в первые минуты после того, как ты меня нашел. И вот я не говорю громко, не пою, когда хочется, не предъявляю претензий, которых у меня дохрена. Изображаю слабую. Я даже в постели несчастлива, потому что все время думаю, не последний ли это, нахрен, раз. Я хочу говорить громко!
— Говори, — спокойно согласился Антон. — Не думаю, что это меня оттолкнет. Знаешь, мне даже понравилось, когда ты стала резкой — помнишь, когда подсказала, как связаться с Кариной. Так лучше. Раньше ты была ко мне как будто привязана. Как, знаешь, безнадежный пациент к аппарату искусственного дыхания. Лежит такая кукла, вдох-выдох, вдох-выдох… И отключить ее невозможно, потому что это как будто убийство.
— А теперь что?
— Хорошо стало. Свободно. Как будто можно щелкнуть тумблером, и никто не умрет.
— А я так и не освободилась. Только была счастлива несколько секунд, когда ветер ударил в лицо, и когда воздух ощущался плотным — я как будто резала его пальцами. А потом — хлоп, и сетка. Оказывается, они установили на всех зданиях умные сетки, потому что самоубийств стало очень много.
— И все-таки — зачем?
— Зачем прыгнула? Да чтобы не мешать. Потому что сам бы ты меня не выгнал, а жить в одной квартире с твоей женой и ребенком — как? В качестве кого?
— Но ты же знаешь, брак был бы фиктивным, мы с тобой это обсуждали.
— Может быть, вначале. Но мне кажется, ты ее любишь.
— Ее? Нет! Я ее даже не видел к моменту, когда принимал решение.
— Не ее, так кого-то еще. Но не меня. А значит, я все равно мешаю.
— Откуда ты это взяла? Если я тебе не говорил, что люблю тебя, это еще не значит…
— Вот что смешно. Я теперь слышу не только то, что ты говоришь. Я знала, что с потерей зрения слух обостряется, но не знала, что настолько. Чего только я не слышу! Как ты поворачиваешь голову, постукиваешь пальцем по губам, когда думаешь. Слышу, как в шампанском поднимаются вверх ниточки пузырьков, и как ты сначала держишь бокал у губ, а потом делаешь крохотный глоток. А главное, я слышу, как меняется твое дыхание в зависимости от того, что ты чувствуешь. Иногда я понимаю, что ты думаешь о женщине, которую по-настоящему хочешь: это дыхание быстрое и трудное, крохотные, едва различимые толчки, как будто маленькое землетрясение внутри тебя. Мне есть с чем сравнивать — я слышу тебя в постели, но со мной ты никогда не дышишь так, как при мысли о ней.