Анна думала, что дома одна — в это время Антон всегда уходил на съемки, а повариха и горничная появлялись позже. Однако за ее спиной послышались шаги, и она замерла, держа очередную крошку сыра у губ.
— Проголодалась? — спросил Антон.
— Я думала, у тебя съемки.
Он неуверенно и как-то даже виновато улыбнулся — Анна слышала и эту его улыбку, и овладевшую им растерянность.
— Сам не понимаю, почему никто не приехал.
— Позвони Жанне.
Она положила в рот крошку сыра, стала жевать, отломила следующую, потом, подумав, протянула кусок ему:
— Хочешь?
Он, придержав ее руку, тоже отломил и ответил:
— Жанне звонил, но она не берет трубку.
— Нервничаешь?
— Немного. Такого никогда не было.
— Может быть, они узнали, что ты связался с Кариной?
— Откуда? А даже если бы и узнали, то почему еще не допрашивают?
— Не знаю. — Анна отщипнула еще одну сырную крошку, положила ее в рот и, наслаждаясь, покатала языком. — Давай ждать. Там поймем. Нет, ну в самом деле, данных мало для выводов. Слушай, у тебя вино есть? К сыру вина хочется.
Антон молча подошел и, взяв за плечи, заставил сделать шаг в сторону. Слегка стукнула о полку шкафчика бутылка, больше чем наполовину наполненная вином, хлопнула, закрываясь, высокая дверца. Звякнули бокалы, тяжело булькнуло, выливаясь, густое вино, Анна почувствовала тонкий терпкий запах. Антон взял ее за руку и вложил в ее пальцы прохладное стекло. Анна наклонила бокал, прижалась носом к тонкой кромке, вдохнула полной грудью. Антон взял ее под локоть и хотел проводить к столу, но она стряхнула его руку:
— Ну до стула я, положим, сама могу дойти. Пусть не с первого раза, пусть на ощупь, но все-таки. Когда ты берешь меня под локоть и медленно ведешь куда-нибудь, я чувствую себя древней старушкой. Как бывают на кладбище, на похоронах: сгорбленная, сухонькая, ножки дрожат, голова болтается, но губы поджаты — достоинства выше крыши. А рядом внук, высоченный красавец, почтительно склоняется. А ко мне трудно склоняться, я ж каланча.
Она пошла в ту сторону, где стоял стол, запнулась о табуретку, нашла край столешницы, схватилась за него и, наконец, уселась. Антон, напротив, отошел к окну. Его пальцы постукивали по бокалу, и Анна слышала легкое, почти пчелиное гудение стекла.
— Нет, я так не могу, — сказал Антон. — Я не могу не думать о том, почему за мной не приехали и почему не отвечает Жанна.
— Ты слишком от них зависишь, — ответила Анна, отпила маленький глоток вина и продолжила: — Это несвобода.
— Не скажи. От этого слишком много зависит. Пока мое положение сохраняется, я могу что-то сделать. Вот, например, этот немой мальчик — не могу перестать о нем думать. Что за убогая, уродливая система — не отдавать ребенка матери.
— Вот! — Анна неожиданно громко чавкнула, потому что рот ее был заполнен сыром и вином, и засмеялась. — Убогая, уродливая система, а ты работаешь на нее. Мало того — эффективно работаешь. Я понимаю, понимаю, ты хочешь быть кем-то, чтобы влиять изнутри. Но не лучше ли отказать ублюдочной системе в поддержке, чтобы она сама понемногу развалилась?
— Так не бывает, она не развалится. Незаменимых нет — как видишь.
— Ничего я не вижу. Я слепая.
— Не ёрничай. После того, что ты мне сегодня наговорила, ни за что не поверю, что такие слова тебя хоть немного задевают.
— Нет, не задевают. Но заставляют задуматься.
— О чем?
— О том, например, почему ты не сдал меня в больницу. Я ведь так и не знаю, почему ослепла. Вдруг это обратимый процесс?
— Ань, ты же знаешь, в чем причина. Ты нелегалка. Если бы я отправил тебя в больницу, пришлось бы оформлять документы. А если бы выяснилось, что зрение вернуть невозможно, тебя по этим документам определили бы на доживание.
— Но зрение могло бы вернуться.
— Это был призрачный шанс.
— Но он у меня был.
Антон сделал большой глоток вина. Анна сидела, повернувшись к нему, она так и не оставила привычку зрячего человека смотреть на того, от кого ждешь ответа. Он молчал. Она слушала, стараясь по дыханию разобрать, что он чувствует, и вдруг поняла, что что-то изменилось. Причем, изменилось не сейчас, а уже какое-то время назад: час, может быть — несколько часов. Теперь она не просто чувствовала яркое солнце кожей — она видела его свет, льющийся сквозь огромное кухонное окно. Тьма перед ее глазами была пронизана золотом и сгущалась лишь в центре, превращаясь в размытые, расплывчатые очертания человеческой фигуры.