Жанна позвонила около полуночи.
Анна и Антон смотрели по телевизору «Квант милосердия». Фильм был, судя по всему, старый, но ни один из них его не видел. Антон сидел рядом с Анной и по ее требованию пересказывал все, что не было ей понятно из диалогов. В этом новом для них общении было свое очарование: они не обсуждали ничего важного, и все-таки разговаривали, сидя бок о бок, так что телефонный звонок не столько прервал течение сюжета, сколько разрушил их близость.
— Антонио, — пропела Жанна, — я видела, ты звонил. Сорри, но времени днем са-авершенно не было.
— Жанна, меня сегодня не забрали на съемку…
— Ну а что ты хотел, Рубин? Рубин, ты больше не рубин.
— Что ты имеешь в виду?
— Не драгоценность, не эксклюзив. Ты потускнел, Антонио. Мы живем в стабильном обществе, а тут незаменимых не бывает. Стабильность развивается, растет. У нас появились первые пенсионеры. Нам нужно сильное, не зависящее от капризов одной-единственной звезды телевидение, которое вещало бы круглосуточно. Как бы ты ни был хорош, ты больше не один. Так что поосторожнее с закидонами.
— Что ты имеешь в виду?
— Ах, Антооонио, тебе, и правда, нужно перечислять? А кто выбился из графика в этом уродском заведении? Кто нелегально живет со слепой инвалидкой? Кто ведет себя, как царь и бог?
— Разве я когда-нибудь себя так вел?..
— Ты смотришь на меня, как на грязь, Антонио, и даже не отдаешь себе в этом отчета. Ну и главное — твоя поездка по базе стабильности. Твоя ночная поездка.
— А что в этом такого?
— В этом ты весь, Антонио, царь и бог — я же говорю. Ты даже не думаешь, что мелкие и незначительные по твоему разумению вещи могут быть значимыми для других людей. А между тем, ночью из сердца стабильности в базу до тебя не спускался еще никто.
— Я не знал. Я думал, что свободен…
— Никто не свободен, Антонио. Никто и никогда.
— Но не случилось ничего страшного, ведь так? Я просто поговорил с человеком.
— Ты свел ее с ума, Антонио. Ты ее встревожил, да так, что она пошла и наделала глупостей.
Глава 5. Сумасшедшая
Они лежали на полу в кромешной темноте. На расстеленном одеяле было не слишком мягко, спина и плечи Игоря затекли и начали болеть, но он терпел, не хотел, чтобы Полина убирала голову с его плеча. Она лежала, тесно прижавшись к нему, ее пышные волосы щекотали ему подбородок. Рыжие волосы, маленькая грудь, худое длинное тело, бледная нежная кожа с мягкими искрами веснушек — все это стояло перед его глазами, будто с той ночи, когда приходил Рубин, было выжжено на сетчатке.
— Не хочу больше встречаться с тобой в темноте, — произнес он. — Хочу тебя видеть.
— И еще на полу очень неудобно, у меня затек бок, — шепнула Полина в ответ. — Но это все, что у нас есть, и все, что у нас может быть.
— Я так не думаю.
Игорь осторожно вынул руку из-под головы Полины, наклонился над ней, силясь рассмотреть хотя бы очертания ее фигуры, но не смог. Темнота была такой непроницаемой, что ни капли света не отражалось в ее глазах.
— Сантехник — хорошая профессия. Они могут в кровь расшибиться, но не запретят мне общаться с самыми разными людьми. Знаешь, у кого я сегодня менял трубы?
— Говори потише, пожалуйста. Соседи могут услышать. У кого?
— У сотрудницы ЗАГСа. Менял долго, тянул, как только мог. К счастью, оказалась теткой разговорчивой, так что узнал я много. Сначала, как она говорит, тут вообще не расписывали, но потом сообразили, что в такой ситуации может возникнуть излишнее, нездоровое напряжение. Тогда стали расписывать через систему свах. Тоже не сработало: удачных браков было мало, люди стали скандалить, скандалистов стали прорабатывать, заносить в личное дело… Для развитой бюрократии — сплошная морока. И вот несколько недель назад они решили позволить этой части системы перейти на саморегулирование. То есть, закрыть глаза на процесс, которым не могут управлять.