— И что они сделали?
— Открыли клубы по интересам и разрешили людям, которые на протяжении трех месяцев ходят в один кружок, подавать заявление в ЗАГС.
Полина тоже села, по звуку ее дыхания Игорь слышал, как взволновала ее полученная новость.
— И мы, правда, сможем это сделать?
— Сможем. Главное, договориться, что это будет за кружок.
— Мне все равно. Как скажешь. Три месяца видеть тебя каждый день, а потом не скрываться уже никогда — да я могу заниматься чем угодно, лишь бы все получилось.
— Шахматы? Рисование? Хор?
— Шахматы. Пусть это будут шахматы.
— Хорошо. Я пойду записываться завтра. Клуб расположен рядом с поликлиникой.
— А ночью ты придешь?
— Нет, это опасно. Лучше перетерпеть.
— Да, ты прав, ты прав… Скажи, а Сережа?..
Полина замерла, и стало так тихо, как будто она вообще перестала дышать.
— Что — Сережа?
— Нельзя ли как-нибудь забрать его к себе? Пусть не сразу, пусть потом. Ты не спросил?
— Я не рискнул спрашивать. Побоялся, что это вызовет подозрения. Обо всем остальном она ведь сама болтала, я только кивал и поддакивал. А усыновления она не касалась.
В шахматном клубе было тихо, тепло и так пыльно, словно он существовал уже не один десяток лет. Просторное помещение перегородили шкафами, в которых стояли книги о шахматах и лежали доски. Игорь взял белого слона и украдкой понюхал. Фигура пахла свежим деревом и лаком. Она была гладкой, с кружком бархатной ткани, приклеенным снизу. В детстве ему нравилось это ощущение бархата снизу и этот запах. Все это воскрешало в его памяти яркий теплый день, комнату с висящим на стене ковром, пылинки, танцующие в солнечных лучах, диван, застеленный плотным, грубым на ощупь покрывалом, и руку деда с желтоватой хрупкой кожей и огрубевшими ногтями, которая тянулась к изящной головке ферзя.
Началась лекция, Игорь почти не слушал. Очарование ностальгии разрушалось. Рука наставника, переставлявшего фигуры на магнитной доске, была по-женски маленькой, бледной, тонкой, а ногти — розовыми и короткими. Свет из окна падал неяркий, зеленоватый, словно прошедший через бутылочное стекло. Полина не приходила.
На следующий день она не пришла тоже. «Мне кажется, вы безнадежны», — покачав головой, сказал наставник. Игорю было все равно. Воспоминания детства превратились в ненужный мусор. Ночью он, не выдержав, отправился привычным маршрутом, вдоль разметки, в кромешной темноте. Ее дверь была заперта. Он провел по обивке ногтем, надеясь, что она услышит тихий скребущий звук, но Полина не открыла. Игорь постучал, не думая о том, что стук услышат соседи. Безрезультатно. Он вышел на улицу. Окно ее было темно.
Разметка на дороге мягко сияла желтым. Игорь хотел идти, но вдруг поддался импульсу и позвал сначала вполголоса, потом в полную силу:
— Полина! Полина!
Вспыхнул и тут же погас свет в соседском окне, затопали по мостовой ноги в тяжелых ботинках. Игорь затравленно оглянулся: в начале улицы метались по стенам домов лучи карманных фонариков. Он развернулся и побежал. Ботинки его врезались в асфальт с такой силой, что при каждом шаге в голову ему как будто вбивали гвозди. Его заметили, ему засвистели, закричали «стой». Игорь прибавил ходу, свернул с проезжей части, едва не упал, зацепившись ногой за поребрик. Мелькнуло перед глазами темное окно со светлой кляксой человеческого лица, на кляксу упал луч фонарика и тут же соскользнул в сторону.
Игорь бежал, поворачивал, нырял, едва не падал. Его ноги то тонули в мягкой земле газонов, то жестко ударялись об асфальт. Он почти попался, преследователи дышали в затылок, кто-то из них протянул руку и скользнул пальцами по куртке Игоря, но в этот момент перед его глазами выросла из темноты детская горка.
Игорь упал на колени, закатился под темный пластмассовый скат, пополз вперед, едва не стукнулся головой о низко лежащее гимнастическое бревно, поднялся, пробежал, пригнувшись, несколько шагов, и нырнул за куст. Куст был плотный, недавно остриженный и больно кололся мелкими подрубленными сучками. Игорь закрыл лицо локтем.