Сережа сидел там, между другими детьми, и смотрел на качели.
— Сережа, — тихо сказала Полина, и уголки ее губ потянулись вниз, словно кто-то проколол ее кожу и подвесил на леске тяжелые часовые гирьки. Она ясно понимала, что нужно уходить, пока занятые рассадкой самых тяжелых детей воспитатели не заметили ее, и не могла себя заставить. Она отрывала себя от решетки с мясом, палец за пальцем. Она смотрела на родные коленки, широкие, крупные по сравнению с тонкой ножкой; на тень от кепки, падающую на глаза; на то, как неуверенно и робко он крутит головой — он всегда двигался именно так, с опаской, их образ жизни был тому виной. Сережа увидел ее, встал с лавки, и подбородок его судорожно двинулся вниз, как будто бы он хотел, не размыкая губ, сказать «ма».
На левой руке у Сережи был яркий синяк. Полина заметила его и стала думать только об этом синяке. Она ничего не хотела больше, чем прижаться к темной отметине губами, а потом прижать Сережину голову к себе, наклониться и поцеловать в макушку. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Полина протянула руку сквозь прутья решетки и еще раз позвала его:
— Сережа.
Он робко двинулся навстречу ей, потом побежал и прижался к решетке. Полина обняла его голову, опустилась ниже, целовала сквозь прутья его лоб и щеки, и, прежде чем воспитатели успели оттащить его прочь, успела почувствовать главное — запах его макушки, недозревшего персика, нагретого ярким южным солнцем.
Это действительно был подвал, в котором сплетались красные и синие тонкие трубы со множеством вентилей, рычагов и кранов. Здесь было парко и грязно. Под потолком горела яркая лампочка без абажура.
Мужчину, стоящего перед ним, Игорь узнал не сразу — скорее всего, потому что не ожидал здесь увидеть. Это был Павлов, высокий, широкоплечий, широколиций. Он улыбался, растянув от уха до уха мясистые яркие губы.
— Че, не помнишь меня? — радостно спросил Павлов. — А мы с Рыжим тебя часто вспоминаем. Отчаянный ты, чо.
— И Рыжий здесь? — спросил Игорь. Он взял себя в руки.
— И Рыжий здесь. Он, я и еще один человечек.
— А что про Полину? Вы говорите — забрали?
— Ты, слышь чо, с этим выканьем завязывай, ладно? Нам с тобой долго еще тереться, так что… А история тут вот какая. Мы ж типа как все, приехали сюда, работаем. Присматриваемся, готовим акцию изнутри. Ну и ходим туда-сюда по ночам. Вот я тебя и приметил. И тебя, и бабу твою сразу узнал. Крепко она тебе в мозг засела, что ты так из-за нее рискуешь-то второй раз. А она, конечно, на ребенке своем повернутая. Мы, собсна, хотели предложить ребеночка вытащить из богадельни взамен на твои услуги.
— Какие услуги?
— Ты ж сантехник. А нам люди, которые по объектам могут бродить, не вызывая подозрений, во как нужны! — Павлов провел отставленным большим пальцем по горлу.
— А что с Полиной?
— Так она как на сыне своем повернулась, так ничего нового с ней и нет. Видно, звездун ей чего-то напел — Антон этот, так она прямым ходом в СОЗ и рванула. А там, вроде, сначала сторожилась, а потом не выдержала. Устроила истерику, ну и… Попалась.
— Где она сейчас?
— Где-где, в … . В сизо, конечно, где еще.
— Что можно сделать?
— Да вариантов-то немного. Мы думали — через внутреннюю сеть. Помнишь дом, где ее пацаненка нашли? Мы там машинку обнаружили шибко умную. Программер наш с ней танго долго плясал, так до конца и не расколол. Пришлось нам бабку искать, хозяйку дома, и с компом торговаться. Мы, мол, уходим и бабку не трогаем, а комп нам помогает, когда надо. Мы тогда из дома ушли, хозяйку в покое оставили в обмен на ее услуги. Прикинь, комп, а торгуется, как живой. Даже истерику нам закатил, как будто в нем баба живая сидит.
— Я не вижу связи…
— Да связь тут простая. Ты нам поможешь, а мы бабу компьютерную попросим, чтобы она там помухлевала с документами и Полинку бы твою отпустили.
— А Сережа?
— Пацаненок? Да та же фигня. Бабе компьютерной это как два пальца. Хошь — завтра уже будут на природе, ромашки собирать.
— Ну а сами вы чего хотите? Ради чего весь сыр-бор?
Павлов сдвинулся немного в сторону, и лампочка, прежде светившая у него из-за плеча, теперь оказалась за головой, ее свет нимбом окружал голову Павлова, лицо его сразу стало темным, а черты — почти неразличимыми.