— А что если, — сказал Антон, — взять и нагадить им как следует, с размахом?
— Что ты имеешь в виду?
— Пока не знаю. Но пока меня не оттерли, у меня есть выход в сеть и есть Карина. Этого что, мало?
— Рубин, я смотрю, ты ушел в отрыв.
— Да. И мне это нравится. Если они могут забирать у меня, значит, я могу забирать у них. Это, черт побери, война!
— Да.
— Ты со мной?
— Еще бы! Когда начнем?
— Сегодня. Сегодня и начнем, Аня. Кстати, никогда не спрашивал, как твоя фамилия?
— Лясковская.
— Черт, какая длинная фамилия!
— Польская. Кажется, дед был поляком. Или прадед.
— Черт, я совсем тебя не знал.
Она снова засмеялась, встала с дивана, подошла к нему вплотную и провела пальцем по его длинному прямому носу от переносицы до самого кончика.
— Ну что, начнем? Ломать — не строить?
— Подожди. Я считаю, прежде чем вдохнуть, надо выдохнуть. Столько всего на нас свалилось. Давай отметим.
— Что?
— Твое зрение. Начало нашей войны. Стой. Никуда не уходи.
Антон пошел на кухню. Хлопнула дверца холодильника, звякнули бокалы.
Анна подошла к большому, отражающему ее в полный рост, зеркалу, вмонтированному в стену. Она хотела посмотреть на себя.
Изображение все еще было размытым, но собиралось воедино, если Анне удавалось сконцентрироваться. Оказалось, что она похудела и осунулась. Ее руки стали как будто еще длиннее и тоньше, щеки потеряли девичью пухлость, высокие скулы были теперь заметны еще больше, ярче выделились на лице глаза и губы. Она была красиво одета и задумалась, чья эта заслуга: Антон ли выбрал ей эту светло-коралловую юбку и шелковую безрукавку на тон светлее, или этим занимался кто-то другой. Ее волосы оказались слегка растрепаны, и Анна оглянулась в поисках расчески, но не успела ее найти: с кухни вернулся Антон с бокалами в руках.
Он подошел вплотную, передал ей бокал. Цвет вина был изумителен: бархатный, рубиновый, он был как обивка ювелирной коробочки, в которой, как драгоценный камень, покоился блик от неяркой лампочки торшера.
— За тебя, — сказал Антон. — За твою свободу, за твое вернувшееся зрение. За то, чтобы ты меня не бросала.
Стекло с легким звоном коснулось стекла. Антон поднес бокал к губам. Анна не спешила пить — присматривалась к его движениям, сравнивала их со звуками, на которые раньше, до слепоты, не обращала внимания. Потом сделала глоток. Вино было терпким, как нагретая солнцем кожа любимого человека. В его вкусе были тяжелые гроздья винограда и соленый ветер, прилетевший с моря, и запах иссыхающих от зноя трав, и южная музыка с ее густыми аккордами и частыми переборами гитарных струн.
— Хорошее вино, — сказала Анна. — Очень вкусное. От запаха кружится голова. Хочется просто пить его и наслаждаться жизнью. Вот сейчас ты выпьешь еще несколько глотков и передумаешь идти на войну.
— Нет.
— Да-да, я знаю, так и будет.
— Нет. Мне не нравится то, что происходит. И главное, это держится на открытиях отца. Папа бы всего этого не хотел. Он был честный человек, очень честный, сострадательный, благородный. Они же пляшут на его костях, Ань. Буквально — пляшут на его костях. Он не для того работал.
— Смотри-ка, — сказала Анна, — ты тоже умер. Тебе теперь тоже не страшно. Вся разница между нами в том, что я умерла сама, а тебя убили.
— Кто меня убил?
— Те, кто собираются тебя оттеснить. Они отняли твою привычную жизнь, тебе не за что больше держаться. Давай за это выпьем — за смерть и воскрешение бесстрашных.
Она подняла бокал, Антон покачал головой:
— Я не хочу за это пить. Метафоры метафорами, но я чувствую себя живым, как никогда. И хочу, чтобы так оставалось как можно дольше.
Анна поднесла бокал к губам, но Антон не дал ей сделать глоток. Он осторожно отвел в сторону ее руку и поцеловал. Он целовал ее долго, его широкая ладонь легла на ее спину и с каждой секундой, очень нежно и медленно, он прижимал ее все ближе и ближе к себе. Потом провел губами по щеке, коснулся шеи, уха и шепнул: