Он спрыгнул на пыльную асфальтовую площадку, где плотными рядами стояли машины. Маршрут, составленный Кариной, Павлов знал отлично, но машины, стоящие на стоянке автобазы, его удивили. Все автомобили были довольно новыми, судя по их виду, бегали не больше пяти-шести лет, но внешне повторяли старые советские грузовики, которые Павлов во множестве видел, только когда был ребенком. Зеленые, круглофарые, крутолобые, они таращились на него со всех сторон, и для Павлова было в этом что-то от ночи живых мертвецов. Здесь, в базе стабильности вообще все напоминало ему детство и одновременно пугало: дисковые телефоны, граненые стаканы в столовой, паласы в коридорах, косынки на женских головах. Он словно вырос слишком большим и больше не влезал в свое детское тело, в свою детскую среду. Ощущение было болезненным, нужно было избавиться от этого окружения, которое дразнило его, обещая безоблачное детство. Павлов ускорил шаг, потушил фонарик и, обойдя сторожку, перелез через чугунную решетку.
До жертвы он добрался через семь минут, следуя неяркому мерцанию дорожной разметки. Дом был темен, все спали. Павлов скользнул в подъезд, придержав дверь, чтобы не заскрипели пружины, снял ботинки и поднялся на второй этаж. Замок в двери был больше для виду, даже ребенок мог бы открыть его гвоздем при небольшом везении. В квартире было тихо. Павлов осторожно прикрыл за собой дверь, придержав язычок замка, чтобы не щелкнул, и пошел в комнату, обставленную так же небогато и типично, как его собственная. На руках Павлова не было перчаток, он, не стесняясь, трогал все, что только мог: шершавые, в металлических заусенцах, ручки дверей, грубые, из дешевой бумаги обои на стенах. В квартире Павлова обои были светло-серые, с тонкими темными полосками. Было бы забавно, подумал он, если бы здесь оказались такие же.
Сантехник оборонного предприятия спал на узкой кровати, тонко и редко подхрапывая. Павлов постоял над ним, прислушиваясь, чтобы понять, откуда доносится храп, определить, где его голова и где шея.
Шея у сантехника была тощей, с огромным кадыком, который, казалось, заставлял голову запрокидываться назад. Карина переслала партизанам личное дело сантехника, в котором были фотографии. Павлов знал, что перед ним лежит тощий молодой человек ростом метр восемьдесят два и весом семьдесят один килограмм. У него были густые каштановые волосы и водянистые, навыкате, глаза на скуластом лице со впалыми щеками. Звали сантехника Валентин Катков. Павлов был на семь сантиметров выше, на тридцать килограммов тяжелее, на пятнадцать лет старше. К тому же, он был военным, что не оставляло Каткову шансов.
Павлов сконцентрировался, прислушался к неровному дыханию жертвы и, опершись рукой о жесткий край кровати, резко прыгнул на сантехника, сел верхом, лишая его возможности встать. Катков проснулся, дернулся вперед, задохнувшись от ужаса. Павлов резко выбросил вперед руки, рассчитывая попасть в шею, но промахнулся. Его левая рука ударила воздух, правая наткнулась на лицо, указательный палец попал Каткову в глаз. Глаз был влажный и пружинящий, как виноградина. Катков набрал воздуха — Павлов почувствовал, как поднялась его грудь, и понял, что сейчас жертва закричит. Он повалился вперед, прижимая сантехника к кровати, его мощное плечо закрыло Каткову рот. Крик вышел смазанным, неясным и коротким.
Павлов прижал еще сильнее, чувствуя, как извивается под ним жилистое, но слабое тело, нащупал правой рукой худую шею Каткова, прижал, приподнялся, добавил левую руку и стал душить. Катков захрипел, начал хватать ртом воздух. Его длинные цепкие пальцы хватались за Павлова, но он ничего уже не мог сделать. Под большими пальцами Павлова перекатывались округлые хрящи трахеи. Ему казалось, что все происходит очень громко, каждый звук он ощущал кожей. Потом хрип затих, Катков потерял сознание. Павлов не отпускал его еще какое-то время, затем проверил пульс, чтобы убедиться, что все кончено.
Катков был мертв.
Павлов слез с кровати, схватился рукой за спинку, чтобы оставить четкий отпечаток, постоял, соображая, не забыл ли чего-нибудь, и тихо покинул квартиру.