«Глеб Эмильевич, - говорил ему, например, начальник аналитического отдела холдинга, Владлен Иванович Антипов, - проект который вы предложили, к сожалению, не прошёл тестирование и анализ на эффективность и финотдачу. Нам не следует вкладывать средства в семена подсолнечника из Поволжья. Краснодарский край и Ставрополье перекрывают весь рынок более дешёвыми семечками».
«Антипов, - отвечал босс, - Ты – осёл. Даже, если к твоей голове добавить дополнительный мозг, например, мозг Эйнштейна, ты всёравно не посмотришь данные о климате в Краснодаре за последние десять лет. А данные эти, Антипов, неутешительные: в следующем году, стопроцентно, будет сильная жара, засуха. А вот Поволжье как раз даст огромный урожай, Антипов. Иди и пусть готовят договора на две трети всего урожая».
Или другой пример: «Глеб Эмильевич, - говорил шефу его заместитель по культуре и искусству (в штате всех организаций Грацианского всегда сохранялась такая должность), - Мы уже купили сорок четыре картины этого бездарного художника Лавкина. Простите, но я не вижу смысла. Да, деньги небольшие, но это бесполезные траты, Глеб Эмильевич».
«Вулаев, - быстро отвечал начальник, - Тебе бы не культурой заниматься, а лягушек соломинкой через жопу надувать. Вот не чуствуешь ты качества высокого искусства. Через два года каждое живописное полотно Лавкина станет мировым шедевром, то есть отдельной валютно-денежной купюрой стоимостью в целое состояние! И не подверженное любым временным кульбитам всех мировых финансов. Для этого и их и делают шедеврами, купюрами, дуралей. Единичны и подделать нельзя, вычислят эксперты махом. Уже есть одобрение на шедевральность от Валютно-изобразительного экспертного Совета в Швейцарии и Мюнхене. Через месяц на блошином рынке, в Подмосковье, картину Лавкина случайно найдёт и купит американский турист-искусствовед. Не способен ты, Вулаев, воспринимать картину как будущую деньгу больших размеров. Иди, продляй договор с этим Лавкиным на самых жёстких условиях и бессрочно. А потом купи чупа-чупс и соси его».
Такого рода изменения в характере мужа совсем не напрягали Наталью, более того, радовали, - супруги становились сверхбогатыми. Но, вот, по отношению к себе, к их браку, женщина не только чувствовала, но и видела в реальности, ой, какие нехорошие, перемены.
Во-первых, Глеб катастрофически терял интерес к её персоне, как к жене, сподвижнику, другу и, наконец, к просто красивой диве с большими изумрудными глазами, тяжёлой гривой блестящих волос, великолепной грудью, точёной талией и стройными ногами. Он как бы переставал замечать её. Из его супружеского лексикона исчезли слова «милая», «дорогая», «киска моя» и «мой зверёк». Зато повысилась частотность словоупотребления «некогда», «не сейчас», «я занят», выражений «знаю, что час ночи, но у меня мозговой штурм», «задерживаюсь по важному делу» и «не беспокой меня, больше, понятно тебе?».
Однажды утром, после того как они уже позавтракали перед выездом в офис, супруга посмотрела долгим испытывающим взглядом на мужа.
- Что? - спросил он.
- А поздравить не хочешь? – спросила женщина, и из уголка её глаза выкатилась одинокая слеза, показав, что сильная воля бизнес-вумен тоже имеет свои пределы и требует элементарного мужского внимания.
- А что за праздник? – беспечно и как-то отстранённо спросил Глеб, запихивая в папку какие-то документы.
- Мой День рождения, вообще-то.., - с глубоким вздохом сожаления произнесла Наталья и опустила голову.
- А что ж ты молчишь, интригантка, - с фальшивым смешком, и как-то совсем уж странно, отреагировал муж, - Сейчас-сейчас.
Он зашёл в спальню, отодвинул по стене в сторону картину с нагой девицей, набрал код на замурованном в толщине стены, сейфа. Открыл броню, достал увесистый кирпич купюр высокого достоинства, закрыл, вышел из спальни, и, подойдя к грустной супруге, протянул ей деньги:
- Это тебе, мой подарок. Ну, всё, поехали, через двадцать минут совещание.
«Даже не поцеловал, - подумала именниница, - Чего же дальше ждать?».
А дальше Глеб всё чаще и чаще стал подолгу задерживаться по вечерам, приезжал поздно ночью, и на вопрос Пенелопы однообразно и коротко отвечал, что-то типа: «Работал до десяти, а потом у Митрохина в карты поиграли». Затем, уже какой-то совсем ставший чужим, Глеб стал отсутствовать и по ночам, примерно, две – дома, третью – в неизвестности.