Но сегодня, растаяв под горячим телом тигрика, Зарина поняла, что такое нега. Ничего ослепительного, сверхъестественного, невероятного она не ощутила. Приятно. Вполне. Лучше, конечно, чем с Виталиком. Потому что Фара она хотела. Впервые в жизни.
Вот это хотение, желание – оно оказалось ключом к пониманию гедонизма. Одно полученное удовольствие тотчас повлекло за собой второе. То – зацепило паровозиком третье, четвертое. И покатилось! Как снежный ком, общее удовольствие от выходного дня - шикарно начатого сломанным носом ублюдка Сидорова и продолженное в постели с Фаром – выросло до гигантских размеров.
Еда, она тоже принесла удовольствие. Небольшая баночка красной икры, почти забытая в холодильнике, плюс свежие блинчики на кефире – создали вкусовой эффект, какого и в ресторане не получишь. А мартини с апельсиновым соком и льдом? Фар, всегда голодный, съел бы и гвозди в томатном соусе, но вкусняшка, она ведь не калории дарит, а настроение!
Положа руку на сердце, Зарина могла сказать, что даже ссора с Фаром, дурацкая, по досадному, пустяковому недопониманию – принесла ей удовлетворение. И то, многие ли женщины могут похвастать, что разбили не жалкую тарелку с отбитым краем, специально сбережённую для скандала, а красивую расписную миску, да ещё с салатом?
Приятно сознавать, что ты себе позволила от всей души приложить о пол такую красивую и нужную, полезную вещь. И не уронить случайно, а шарахнуть, смачно, с размаху, чтобы брызги на потолок прилетели!
И мириться с оборотнем тоже было приятно.
Забыла она, что за всё нужно платить.
Раскатившись в разные стороны, Зарина и Фар успокоили дыхание, стали погружаться в сон. Оборотень, горячий, как грелка с водой, протянул свою лапищу к девушке, подгрёб ближе, уткнулся носом в её шею и шепнул:
- Спокойной ночи, Мириндик мой…
И окаменел.
Его тело словно застыло. Нет, не дёрнулось, не шевельнулось. Просто внутренне напряглось всё. Стало монолитным.
Зарина тоже застыла. Тоже не ворохнулась. Но в её голову змеёй скользнула мысль, старательно гонимая уже несколько дней. Мысль, которая подспудно росла, тревожила, словно подступающая простуда – вроде ещё и нет явных признаков, а в горле першение зреет. И вот, прорвалась! Уже не опаска, не подозрение, а тлеющий пепел робких надежд, сдобренный горьким разочарованием: «Дождалась. Нет, не нужна ты ему, он верен ей…»
**
Аффармат Альба
Ласковое имя прорвалось вслух:
- Мириндик!
Осознав сказанное, Фар замер. Окаменел. Имя любимой вырвалось, потому что он утратил контроль над собой, задремал, а тело под рукой – такое родное, такое привычное, такое отзывчивое. Разве не Миринда засыпает рядом?
Ладно бы оговорился он, будучи один. Но ласку в голосе Фар адресовал в ушко Зарине. И она услышала. Оборотень почувствовал, как встрепенулась она в ментальном диапазоне, как колыхнулось в ней волна болезненного то ли изумления, то ли оскорбления от чужого имени. Не ревность, не гнев, а лишь ожидаемая, предвиденная боль.
Оборотню показалось, что боль та похожа на некогда пережитую им при перевязках, когда лекарь отрывает присохший бинт. Когда ожидание является более тягостным, нежели краткая вспышка боли. Возможно, похожесть и подтолкнула Фара, заставила притиснуть к себе Зарину и, покрывая поцелуями лицо, ухо, лоб, губы, мокрые глаза, торопливо шептать:
- Нет, нет, это не я, это старая память, это она прорвалась!
Он не извинялся. За что просить прощения? За любовь, которую отняли? За рану в сердце, которая никак не зарубцуется? За оговорку?
Он уговаривал, убеждал себя. Ему хотелось верить, что Зарина дана ему судьбой не взамен Миринды, а в дополнение, в продолжение любви. Судьба подарила ему женщину, которая оказалась не копией, не внутриутробной близняшкой, а дополненной, улучшенной версией Миринды. Более жёсткой, более зрелой, более отважной. Словно Миринда прожила неведомым образом десяток лет в этом мире и накопила ценный опыт, не состарившись ни на день.
Зарина не отбивалась, как боялся Аффармат, не закрывалась руками, не рыдала и не истерила. Она приняла поцелуи, подставила губы, ответила на объятья. Молча. Глаза её высохли. Потом легонько повела плечами, поднялась с постели, набросила халат и направилась в большую комнату. Оборотень пошёл за ней.
Совсем как он делал днём, колдунья отодвинула штору, долго смотрела на спящий город. Свет редких фонарей обтекал грустное лицо, терялся в прядях волос. Фар любовался строгими чертами, такими желанными, такими нужными, такими необходимыми, что схватить бы, обнять, и покрывать поцелуями всю!