Будь душевная рана Фара не так свежа, будь память о любимой девушке увядшей, он повернул бы, прыгнул на стену. И ушёл от засады. Но местная гоблинка, местное, удивительно точное воплощение Миринды, которую он встретил утром, которую поцеловал, которая разбередила боль утраты подлинной - повредила рассудкок Аффармата.
Он, человек, слабый ведун, обладающий незначительными способностями к колдовству, вдруг осознал, понял, почувствовал, запредвидел неминуемую гибель местного воплощения Миринды. Засада оказалась исполнена безграмотно, без прикрытия. По сути, зеленоглазую колдунью обрекли.
Никто из гоблинской команды не подумал, что кроме Фара, этот путь бегства выберет его противник - дикий зверь. А тот выбрал. Медведь оказался невероятно стремителен. Сто метров он промчал быстрее иного скакуна, верно определив путь спасения. Осталось лишь смять слабую, ничтожную помеху, как летом он смахивал паутинки.
Ах, если бы Аффармат ставил засаду, то перед колдуньей встал бы копейщик. Рогатину не перепрыгнешь, копейщика не собьёшь – воин к столкновению всегда готов. В отличие от колдуньи. Потому что для запуска даже заранее приготовленного заклинания, пусть готового уже до последнего, финального, ключевого слога и жеста - нужно время. Секунды. Несколько. Две. Хотя бы одна. Которая больше, чем миг.
А медведю до гоблинки оставался именно миг.
Мгновение.
И Аффармат Альба совершил запретное действие. Доступное оборотням один раз в жизни; деяние, разрушительное по откату. Жертвенное. Отдав телу мысленный приказ - оборотень выплёскивал всю энергию организма, затормозив время.
На памяти Фара ни один из оборотней не отважился на ускорение. В летописях упоминались герои, способные на такие подвиги. Все они потом умерли от истощения, не имея сил даже на проглатывание еды. По легендам, их пытались кормить грудью, как младенцев - не помогло.
- Да! - Аффармат Альба ускорился.
Окружающий мир замер. Бурая туша застыла в прыжке, и Фар успел захватить клыками горло медведя, стиснуть трахею до хруста, вырвать её. Обхватив передними лапами шею, задними он рванул живот медведя.
Тот, летевший прямо на гоблинку, от тигриного удара сместился в сторону. И могучие лапы с длиннющими когтями промахнулись. Длинная шерсть лишь омахнула лицо девушки – последнее, что успел заметить Фар, когда вспышка боли обожгла его изнутри.
Мир ожил. Последующее - если оно было, а было ли? - слилось в невнятный ком из сигналов, какие подаёт умирающий организм умирающему от истощения мозгу. Первый сын герцога Альбы, наследник, носивший гордое имя Аффармат, осознал, что спас гоблинку – местное воплощение Миринды.
И сознание погасло, словно жалкая восковая свеча, задутая резким порывом ветра.
**
Зарина Горлова.
Вертолёт сел рядом с лечебницей. Парни Сидорова резво заволокли носилки с тигром в приёмную, слава богу, пустую. Борис и Яна, ветеринарные фельдшеры, ведомые вполне понятным любопытством, уже стояли там. Зарина так рявкнула на них, что никаких вопросов те задавать не стали, а быстро помчались за каталкой.
Сама она наспех поблагодарила парней-носильщиков, скинула верхнюю одежду на кушетку, пробежала в свой кабинет, переобулась, сняла теплые штаны и свитер. Уже облачённая в голубую врачебную униформу, пряча волосы под такую же шапочку, она вернулась в приёмную.
Сидоров стоял там с деловым видом и трепался с Янкой. Врал, наверное, про охоту за тигриком. Та с первой встречи, полмесяца назад, где-то, запала на рослого парня. А уж когда выяснила, что тот слыл в городе щедрым любовником – и вовсе наметила его добычей. Вон как играла: ахала, пялилась на его раздвоенный подбородок, обросший жёсткой щетиной, изображая если не влюблённость, то искренний интерес.
«Боже, какая она меркантильная, - мимоходом отметила Зарина, - ради бабла лезть в койку?»
Ей охотничьи рассказы и ухаживания Сидорова опротивели за эти дни до тошноты. Да ещё вонь перегара, исторгаемого бригадиром ловцов, едва его толстые губы раскрывались для примитивных комплиментов! Фу, гадость! Ветеринара Горлову ни слухи о щедрости к любовницам, ни рост, ни баритон, ни тем более, лживые слова о любви завлечь или обмануть не смогли бы.
Это Пушкин, бабник и поэт, считал, что «ах, обмануть меня несложно, я сам обманываться рад». Девушке самообман обходится лишком дорого, Зарина это уяснила из собственного, болезненного опыта. Поэтому сломанные уши борца, короткая стрижка и крепкая жесткая хватка ладоней, которыми тот пытался, якобы, подстраховывать ветеринара в походе - лишь дополнительно отвратили её.