- Зачем ты пытаешься меня унизить и обидеть? - нахмурилась Зарина.
- Чем? – снова изумился Фар.
- Предлагая мне оплату. Я не нищенка, в подачках не нуждаюсь. Щедрые дары… - спародировала она его баритон. – Оставь их для своих прилипал! Я помогу тебе и без них. Или вы, герцоги, не в состоянии это понять? Щедрые дары…
Молодой герцог ошарашенно молчал. Он, действительно, не понимал, почему его искреннее желание вознаградить гоблинку, чтобы компенсировать траты - пусть невеликие, но из её же кармана! – воспринято так извращённо? Что унизительного в подарке? В перстне с изумрудом? В перстне с бриллиантом? В браслете с рубинами? В диадеме? В кулоне, в подвеске, в серьгах тонкой работы, наконец? Да просто в пригоршне золотых!
- Какое, к демонам, оскорбление или унижение в дарах? Придворные самых высоких чинов рады получить любой знак отличия, как свидетельство моего или папиного расположения! Это лишь возвышает их, а не унижает! Кто вбил тебе в голову такую чушь?
Аффармат Альба поймал себя на том, что не думает, а кричит в полный голос на гоблинку. Тигриное тело сопровождала человеческие эмоции шипением, выпусканием когтей и ожесточенным хлестаньем хвоста. Зеленоглазая колдунья же, вместо того чтобы внять и подчиниться правильным законам, стала напротив тигрика, упёрла руки в бока и голосом, старательно артикулируя, что в ментале невозможно, парировала не менее яростно:
- Хватит! Ты меня уже сегодня напугал, что я чуть не умерла. И запомни, это ты у меня в гостях, а не я у тебя! Хочешь, чтобы я тебе помогла, так веди себя попаданцем, а не командуй!
- Попаданцем? – изумился Фар.
Такого слова он не знал. Оно имело некий унизительный, страдательный, вынужденный оттенок, похожий на липкие капли смолы, какими пятнает неосторожного путешественника сломанная хвойная ветка. Даже отколупнув её, подсохшую, всё равно не отчистишь одежду, не уберёшь въевшуюся в ткань белизну.
- Попаданец, да, вот кто ты! Наивный попаданец! Ничего и никого, кроме меня, не знаешь, говорить не умеешь, а ведёшь себя, как крутой начальник! Раскатал губу, что ты тут самый крутой перец!
Молодой герцог ощутил в голосе колдуньи такую уверенность, такой напор силы, что растерялся. Потом обозлился. Он не привык отступать. Ни перед кем. Даже с наставниками, с тренерами – он бился до последней возможности. Даже с отцом спорил, подчиняясь лишь прямому приказу. И никогда не позволял гоблину взять над собой верх в разговоре. Разве что Миринде, иногда. Но только потому, что любил её. Эта же гоблинка, колдунья, чьи способности вряд ли превышали даже его, Фара, слабый уровень, продолжала отповедь, не замечая, что оборотень уже на грани взрыва:
- Молчишь? Вот и молчи! И когти втяни, ты мне весь паркет исцарапал, это первое! Во-вторых, я женщина, и орать на меня – нельзя! А на ваши правила плевать сто раз, понял? В-третьих, ты зря думаешь, что весь из себя такой великий. Это ты там герцог и аристократ высочайшего - ха! – пошиба. У нас таких благородных, как ты и твой папочка и тем более, ваши придворные, ещё сто лет назад пинком из страны выгнали. У нас все равны. И я ничуть не ниже тебя по положения, а по образованию, думаю, даже повыше. Я университет закончила! И мне пофиг, что ты считаешь себя таким большим вельможей!
Аффармат зарычал. Он уже с трудом сдерживал свой гнев. Ему хотелось снова напугать эту наглую и бестактную гоблинку, которая орала на него, герцога, как на равного ей гоблина! И он почти сдался порыву, уже набрал в грудь воздуха, чтобы оглушительно рыкнуть, показать клыки, сбить эту нахалку, прихватить тонкую шейку клыками. Придушить и лишь потом милостиво отпустить.
- Даже не думай меня пугать! Не поздоровится!
От колдуньи явственно повеяло готовой к применению силой. И не той, которую Фар ощутил при первой встрече. Иной, глубинной, похожей на природную стихию. Жуткой, безжалостной. Как затишье перед цунами. От которого у всех людей и зверей на ментальном уровне возникает страх, и гонит прочь от берега. Или перед лавиной, когда масса снега сигналит в инфразвуке, что вот-вот сорвётся.
Кем Аффармат никогда не был, так это самоубийцей, и никогда опрометчиво не лез на рожон. Признак опасности, неведомой, но реально ощутимой, заставил его унять гнев. Не испугаться, нет, а именно унять, погасить дозволенное себе чувство. Он ведь, гнев, всего лишь недовольство поведением, как правило, подчинённого, зависимого от тебя разумного существа. Неприятно, конечно, гордому аристократу понимать, что местная гоблинка лишь казалась зависимой от молодого герцога.