Однако реальность превзошла все ожидания. «Последствия купания панды оказались действительно любопытными, — писал Дургам. — Панда Мура вылечилась от всех хворей. Но к вам в Паталипутру теперь едет абсолютно здоровая и весьма разгневанная тёща самраджа Дхана Нанда в сопровождении дэви Калки. Думаю, они прибудут к завтрашнему полудню. Ждите!».
Дайма тяжело плюхнулась на мягкое сиденье, снова и снова перечитывая послание, но ничего толком не понимая.
«Что Дургам имел в виду, написав про тёщу? И как это связано с купанием панды, вылечившейся от хворей? На то, чтобы добраться из Чжунго в Бхарату, требуется около пяти-шести лун. За один день и одну ночь мать принцессы Юэ не успела бы… А вдруг она — богиня?! И может перемещаться мгновенно? — неожиданно осенило Дайму. — Тогда понятно, почему самрадж решил жениться на её дочери. Породниться с богами — большая удача. Если Дургам писал записку вчера, значит, махарани из Чжунго прибудет сегодня. Я должна как можно скорее подготовить достойную встречу. Самрадж не спал всю ночь из-за недомогания царицы Юэ, пусть они оба отдохнут. Я сама встречу мать госпожи. Даже если махарани из Чжунго недовольна браком дочери и едет, чтобы сказать об этом, я найду способ её успокоить».
— Принесите поднос для арати! — распорядилась Дайма, поймав одну из своих помощниц. — Быстро!
«И ещё надо мимоходом шепнуть Бхадрасалу, что заболевшая панда от тёплой воды излечится. Но такое сообщение нельзя никому из слуг доверять, передам сама», — решила женщина.
Поправив волосы, Дайма заспешила вниз разыскивать сына. Сообщив Бхадрасалу последние новости от Дургама, вернулась на кухню, взяла поднос, приказав двум служанкам сопровождать себя и торопливым шагом двинулась к главным воротам. Ожидание гостей немного затянулось, но вскоре за воротами послышался цокот копыт, и голос дэви Калки потребовал пропустить её вместе со спутницей. Охранники, громко поприветствовав супругу Джагат Джалы, позволили ей въехать на царский двор.
Дайма подняла глаза на двух женщин, одетых в дхоти, по-мужски сидящих в седле. Некоторое время няня Дхана Нанда стояла, как вкопанная, а потом грохнула поднос себе под ноги, разбив лампаду, рассыпав кумкум и лепестки. Эхо от звона ещё долго разносилось по главной площади Паталипутры. Разноцветные лепестки и красный порошок подхватил ветер, закружив их в весёлом танце, в то время как мать Бхадрасала растерянно таращилась на спутницу дэви Калки. Всадница в свою очередь рассматривала остолбеневшую Дайму с кривой усмешкой.
— Мура?! — Дайма не могла поверить своим глазам. — Ты?! Откуда?!
— Из Параспуры. Со мной — дэви Калки, так что всё очевидно. Приятно видеть, что меня здесь встречают по-царски, как я того и заслуживаю! — и она, на миг отпустив поводья, изобразила издевательское намастэ.
Предупреждение Дургама о прибытии тёщи всплыло перед внутренним взором. «Обманул, гад. Хитростью заставил приветствовать Муру, которую я ненавижу! Ну я ему устрою!» — мысленно пообещала Дайма, чувствуя себя униженной.
— Я прибыла, чтобы увидеться с самраджем Дхана Нандом и его женой, — произнесла Мура, не спеша спускаться на землю. — И чем скорее, тем лучше.
— Нет, — зло прошипела Дайма, приближаясь к подлой заговорщице и хватаясь за стремя. — Я тебя к своему названному сыну близко не подпущу! Если эти предатели скрывали тебя в Параспуре — их дело, хотя самраджу я об этом непременно доложу. К царю и к его супруге ты не приблизишься на расстояние полёта стрелы!
— Но Мура — царская тёща, — неожиданно встряла в разговор дэви Калки. — И она имеет право увидеть махарани Юэ.
Дайма расхохоталась. Она смеялась долго и громко, похлопывая себя по бёдрам и прижимая ладони к щекам.
— Ой, уморила! Как есть! Так вот что эта лживая царица наплела Джагат Джале и его брату? Тёща, подумать только! Царица Юэ, к вашему сведению, прибыла из другого государства. Она благородная и воспитанная, не то что эта… дочь дасью, — Дайма смерила Муру презрительным взглядом. — Их даже сравнивать нельзя. Одна — наглая разбойница, вторая — истинная принцесса. Между ними нет ничего общего. И я ни за что, — Дайма угрожающе подняла палец, — не подпущу эту, — она кивнула в сторону Муры, — ни к нашему повелителю, ни к его любимой супруге.
— Мама! — неожиданно услышала Дайма крик за своей спиной. Обернувшись, она увидела мчащегося к ней опрометью Бхадрасала со всклокоченными волосами и перекошенным лицом. — Мама!!!
Дайма недовольно нахмурилась.
— Что у тебя за вид, сын? И почему возле статуи нашего возлюбленного самраджа вдруг собралась такая толпа? — приглядевшись, Дайма заметила, что к пьедесталу золотой статуи, изображавшей Дхана Нанда в полный рост, подтягиваются слуги — по одному и парами. Гвалт собравшихся звучал с каждым мгновением всё громче и понять, что происходит, было уже решительно невозможно.
Среди удивлённых голосов звучали насмешливые, но слов разобрать Дайма не могла. Толпа вдруг на миг затихла, а потом взорвалась громким смехом. Сквозь хохот столпившихся слуг прорезался чей-то яростный вопль, и Дайме голос кричавшего мужчины показался знакомым:
— Выпустите меня!!! — орал неизвестный. — Выпустите меня отсюда!!!
Крики сопровождались клацанием металла о металл. Дайма перевела ошалевший взгляд на Бхадрасала.
— Что там происходит? — испуганно спросила она.
— Т-там э-эт-то, — заикаясь, заговорил Бхадрасал, — т-там, — и указал трясущимся пальцем в сторону статуи царя.
— Ну! — нетерпеливо встряхнула его за плечи мать. — Говори! Или лучше действуй. Ты генерал армии, а не мальчишка! Если это бунт, уйми тех, кто бунтует! Нечего бегать по площади. И без тебя проблем хватает. Как видишь, Мура объявилась.
Бхадрасал безумным взглядом посмотрел на царицу Пиппаливана, но совершенно не впечатлился.
— Т-там… в-всё ещ-щё х-хуже, — заметил он.
— Идиот! Что может быть хуже живой Муры, заявившейся в Паталипутру в полдень?
— Г-голый Чанакья в п-полдень, — выдавил Бхадрасал, но его признание заглушил новый взрыв хохота. Слуг на площади становилось всё больше. Они слетались, как мухи на мёд.
— ЧТО?! — Дайма во все глаза смотрела на сына. — Откуда здесь взяться Чанакье?
— Дэвами клянусь, мама! — затараторил Бхадрасал, размахивая руками. — Я искупал проклятого медведя в тёплой воде и…
— И? — Дайма трясла сына изо всех сил.
— Больше у нас нет медведя. Зато есть Чанакья. Голый, как дигамбара*!
Мура и Калки дальше не стали слушать. Ударив жеребцов пятками, они заставили своих скакунов подъехать ближе к золотой статуе, у подножия которой стояла железная клетка для панды. Внутри неё на коленях, держась руками за прутья и раскачивая клетку изо всех сил, стоял измождённый, мокрый и тощий брамин Вишнугупта Чанакья. Страшно выкатив глаза и разинув рот, он орал одно и то же, видимо, пребывая в шоке, и не в силах придумать что-то иное:
— Выпустите меня, выпустите меня отсюда!!!
Слуги указывали на него пальцами, помирая со смеху. На самом деле Чанакью уже никто из них не помнил. Тем более, что при дворе Дхана Нанда брамин появлялся очень давно и ненадолго. Слуги решили, будто кто-то решил подшутить над уснувшим на площади подвыпившим бродягой и посадил его внутрь, либо нищий сам залез в клетку и уснул, а поутру протрезвел и ужаснулся случившемуся с ним.
— Верни царю панду!!! — кричали Чанакье слуги, стуча палками по железным прутьям. — Куда панду дел, адхармик?!
Бхадрасал, единственный, знавший о том, куда пропала панда, ибо случилось это прямо на его глазах, трясся всем телом, умоляюще смотрел на мать и молчал. Представление продолжалось бы наверное долго, если бы из дверей дворца внезапно не явился царь. Он шёл привычной всем размашистой походкой, а в лице его светилась жажда мщения, ибо Величайший явно плохо выспался, судя по голубоватым кругам под глазами. При его появлении крики мгновенно стихли.
— Что происходит? — прищурившись и цепко оглядывая собравшихся, спросил Дхана Нанд. — Кого побрить, кого казнить? Видимо, придётся обрить и казнить всех, кто посмел нарушить покой моей махарани!