— Я прекрасно осознаю, что ничего не смогу сделать для этого ребёнка, если ты пожелаешь уничтожить его. И я не посмею отвергнуть тебя после такого поступка и взять другую жену, потому что вложил семя в того, кто не родился женщиной и знал слишком мало о своём новом теле. Я признаю, что твоя внезапная и, как вижу, нежеланная беременность — на моей совести. Я ответственен за это, однако, избавившись от малыша, ты нанесёшь мне неисцелимую рану. Как бы сильно я ни любил тебя, как бы сильно ни желал простить, эта тень навсегда останется между нами. В розе моей любви заведётся червь гнева, которого сейчас нет в помине, ибо я ничуть не злюсь на тебя за восстание и предательство, случившиеся в прошлом. Если же, родив, пусть и против воли, ты любить ребёнка не сможешь, я обещаю не упрекать и не сердиться. Моя любовь к тебе останется прежней, а ребёнка я буду любить за двоих. И, клянусь, только этот малыш будет назван наследником Магадхи. А теперь поразмысли ещё раз и скажи, как ты поступишь?
Он сказал всё, что мог. Более никак он не мог убедить свою супругу не совершать ошибки по отношению к нерождённому царевичу. Юэ вся трепетала, но не знала, что ответить супругу. Наконец, промолвила:
— Я умираю от ужаса при мысли о том, что из моего чрева появится кто-то, похожий на меня, и в то же время — другой. И я даже не представляю, какова боль родов, которую мне предстоит испытать… И я не уверен, что не сойду с ума, когда меня впервые назовут «мамой», потому что — о боги! — какая из меня мама? Это всё равно что из Брахмы пытаться сделать Парвати… Но я не стану пить травяную настойку, вызывающую спазмы. Никогда, клянусь.
Дхана Нанд с облегчением выдохнул, услышав это, а Юэ решительно продолжала, совладав с собой:
— Некогда я ненавидела мать за то, что она бросила меня. Но убить невинного, беспомощного ребёнка — куда больший грех. Я уже не понимаю, кем стала. Я — Юэ или всё ещё Чандрагупта? Но я не убью душу, доверившуюся мне. Я буду оберегать этого малыша, несмотря на то, что сейчас я не испытываю по отношению к нему ничего, кроме страха и настороженности. Возможно, так останется и впредь. Возможно, мои чувства не изменятся никогда. Пусть даже я окажусь плохой матерью, у младенца будет любящий отец — ты. Если ты уверен, что сможешь полюбить его — ребёнка, рождённого бывшим заговорщиком и врагом, тогда я вытерплю всё, лишь бы подарить ему жизнь.
Крепко обняв Юэ, Дхана Нанд прижал к себе её голову и покрыл волосы тысячью поцелуев:
— Ты мне не враг, и в моём сердце нет ни капли ненависти к тебе. Я даю слово, что восполню недостаток любви нашему малышу. Обещаю, никогда словом тебя не упрекну, если ты не сможешь принять это дитя как своё. Только положи его на мои руки после рождения, прие, и вся моя любовь будет у твоих ног. Пусть даже он окажется моим единственным ребёнком. Мне главное, чтобы он жил, дышал, рос на наших глазах, называл нас отцом и матерью. Мой и твой. Наш.
Оторвав голову от груди мужа, Юэ удивлённо воззрилась на Дхана Нанда.
— Неужели ты так сильно меня любишь, что готов иметь всего одного наследника? И даже не требовать от меня любить его?
— А ты не поняла? — полный печали взгляд был ей ответом. — Если бы я не любил тебя, твоя жизнь оборвалась бы в тот день, когда ты замахнулась на меня мечом уруми на глазах у моих подданных.
— Я, — голос Юэ стал совсем слабым, — на самом деле целилась по твоему мечу. Хотела выбить. А лезвие соскользнуло и ударило по запястью. Я жутко испугалась! Думала, увижу, как падает на землю твоя рука, отсечённая мной, но, к счастью, обошлось… Я не покалечила тебя.
Вот теперь она увидела, как лицо Дхана Нанда озарилось удивлённой улыбкой.
— Прие, — царь рассматривал жену, словно впервые, — но если ты не чувствовала ко мне прежде ничего, кроме ненависти, то почему беспокоилась о целости моей руки?
Юэ поспешно отвернула лицо, залившись краской.
— Скажи, что ты чувствовала до нашей свадьбы? До того, как получила тело дэви?
— Дхана, это был ад. Я знала, что ты — враг, а я обязана отомстить за отца и мать, за Пиппаливан, за кучу людей из чужих царств, которых ты предал, но… Каждый вечер, ложась спать, я втайне желала, чтобы вся моя прежняя жизнь оказалась кошмаром, чтобы мы все проснулись однажды и оказались сверстниками, живущими в соседних домах в какой-нибудь дэвами забытой деревне, где мы могли бы дружить, — Юэ говорила и говорила, не в силах остановиться, выбрасывая из сердца всю тьму прошлого. — Ты, Дхум, Стхул, Индра… И пусть бы не было в Бхарате никаких царей, зла, предательств и войн! Я думала только о дружбе, клянусь! В мыслях не было иного! Но когда мы ехали обратно в Магадху после того, как я уже превратился в Юэ, однажды ночью моё лоно стало влажным и горячим при одной мысли о тебе, о твоей улыбке, о том, как ты прикасаешься ко мне, снимаешь передо мной одежды… Не было сил сдержаться. Я трогала себя тайком от друзей и аматьи, думая о тебе и чувствуя себя такой низкой, недостойной, — договорив до этой фразы, Юэ умолкла, зато Дхана Нанд больше не мог молчать.
Прижав к себе супругу, он уложил её голову к себе на колени и начал укачивать в объятиях, словно засыпающего младенца, приговаривая:
— Ты — самая достойная в Магадхе. Самая прекрасная и горячо любимая! Мы вместе переживём эти оставшиеся семь-восемь лун до рождения малыша. Обещаю, отныне и навсегда все мои прикосновения и поцелуи будут принадлежать лишь тебе. Как долго я бы не прожил, только тебе одной, моя Луна!
====== Глава 10. Купание, молитва и воздержание ======
О том, что всем вокруг стало известно о её беременности, Юэ догадалась, когда Чанакья, завидев её издали, демонстративно повернулся спиной, отказавшись брать пищу из рук. Как Юэ ни уговаривала Вишнугупту съесть хоть одно ладду или кусочек роти, ачарья не подал вида, будто понимает человеческую речь. Юэ несколько раз обошла вокруг клетки, пытаясь заглянуть учителю в глаза, но Чанакья каждый раз поворачивался к бывшему ученику задом, игнорируя попытки не только накормить его, но и поговорить с ним.
— Сердитесь из-за моей беременности? — наконец, напрямую спросила Юэ.
Панда вскочила на задние лапы и вздыбила шерсть, приподняв верхнюю губу, обнажив клыки и глухо заворчав.
— Злитесь, — вздохнула Юэ. — Но мы с самраджем теперь женаты, и я связана дхармой жены. У нашего ребёнка должна быть настоящая семья. Он никогда не должен узнать, что его мать поднимала восстание против отца, а царь отомстил ей, превратив в дэви. Я не могу предать малыша, и я не желаю ему такой судьбы, которая некогда постигла меня: жить в чужой семье, не зная ни отца, ни матери. Я могла бы сбежать в лес, забрав с собой вас, а потом и маму, выкрав её у Джагат Джалы, родить ребёнка тайно в каком-нибудь всеми забытом ашраме. Но простит ли мой сын меня через много лет, узнав, что мог бы стать царём Магадхи и жить с любящим отцом, а я не дала ему такого шанса и обрекла на жизнь аскета? И убить ребёнка я не могу, хотя в первые минуты, когда самрадж случайно проговорился, что бывают настойки, избавляющие от плода, на миг я задумалась об этом. Но быстро поняла: нет хуже преступления, чем обречь на гибель невинную душу, нашедшую пристанище в моём чреве. Я бы и Дхана Нанда не убила, несмотря на все ваши внушения, потому что всегда знала: он меня любит и доверяет мне. Кем бы он ни был, как бы ни согрешил сам, ударить его в спину — это подлость. Я рада, что восстание провалилось! — внезапно с чувством произнесла махарани, вызвав тем самым новый приступ ярости у Каутильи. — Теперь я могу забыть все прежние счёты и жить новой жизнью. Муж любит меня, и я счастлива. Хочу, чтобы наш сын тоже вырос счастливым и думал не о том, как завоевать чужие царства, а как навести порядок в своём, сделав его процветающим! И знаете, ачарья, если каждый царь на своём клочке земли будет думать о благополучии народа, а в основном такие цари и окружают Магадху вопреки вашему мнению об обратном, то не имеет смысла огнём и мечом завоёвывать всю Бхарату, крича о свободе, потому что Бхарата и так будет свободной!