Юэ вовремя успела отскочить от прутьев с колотящимся сердцем, когда панда, размахнувшись, попыталась задеть её лицо когтями.
— Я собираюсь попросить самраджа в день рождения нашего первенца простить тебя и маму и выпустить вас на волю. Пусть вы никогда не станете прежними, как и мне уже никогда не вернуть свой исходный облик, но вы хотя бы сможете жить на свободе: в Пиппаливане или где-то ещё. По крайней мере, вы уже не в Чжунго. Здесь вас не обидят, особенно если самрадж издаст указ, чтобы вас охотники не трогали. Думаю, что Дхана Нанд, радуясь рождению сына, мне не откажет. И вас с мамой никто не посмеет тронуть, если самрадж пригрозит смертью каждому, кто посмеет на вас охотиться!
Панда снова подняла переднюю лапу и, скрежеща когтями, провела ею по решётке, презрительно кривясь. Нетрудно было понять, что это означает: «Мне не нужны твои подачки, предатель!»
Юэ развернулась и ушла, решив более не тратить время на бесполезные разговоры.
Вода с ароматом лимона действительно помогла. Уже третье утро подряд тошнота быстро исчезала, стоило лишь сделать несколько глотков из серебряной чаши, где плавала крохотная долька свежего лимона с тонкой кожицей. Дхана Нанд радовался, как ребёнок, видя, что его способ избавления любимой жены от противной хвори удался.
— Ешь понемногу, — советовал он, медленно скармливая Юэ сладкие изюминки, распаренные в молоке, перемежая их рассыпчатым рисом, который она собирала губами с его ладони, тоже пахнущей лимоном. — Достаточно, — он отнял руку. — Когда пройдёт пара часов, попрошу Дайму принести тебе ещё чего-нибудь. И, конечно, лимонную воду.
— Можно воду с имбирём или фенхелем. Такая вода мне тоже не отвратительна.
— Как скажешь. Главное, что наш малыш потом не останется голодным, ведь имбирь усиливает аппетит, — царь поколебался одно мгновение, а потом с улыбкой спросил. — Скажи, запах моего тела прямо сейчас не вызывает у тебя отвращения?
— Нисколько. А что? — удивилась Юэ.
Вместо ответа Дхана Нанд мягко привлёк Юэ к себе и накрыл её губы своими, даря супруге неглубокий, нежный поцелуй, похожий на молитву. Ответом ему стал расслабленный, сладкий стон. Рука Юэ обвилась вокруг его шеи, а затем махарани жадно впилась в него, целуя глубоко и страстно, так что царь опешил, не ожидая такого напора. Когда спустя некоторое время они отпрянули друг от друга, дыхание обоих было тяжёлым и сбившимся.
— Мне в сабху идти надо, — напомнил жене Дхана Нанд.
— Сядь, — Юэ указала ему на ложе.
— Зачем?
— Ты твёрдый, словно каменный шивлингам, а я могу помочь.
— Пока дойду до сабхи, смягчусь, — отмахнулся царь, порываясь уйти, но его не пустили.
— Сомневаюсь. Учитывая, что уже три дня и три ночи подряд мы вели себя друг с другом, как брат с сестрой, если я ничего не предприму, ты в порыве гнева казнишь каких-нибудь бедолаг, которые, возможно, могли бы отделаться штрафом в несколько монет, — рука Юэ решительно пробралась под одеяния царя и сжала ту часть тела мужа, которой требовалось срочное облегчение, начиная водить ладонью вверх и вниз, одновременно то сжимая, то слегка его отпуская.
— М-мм, боги, — простонал Дхана Нанд, откидывая голову назад, — как же хорошо… Но, прие, если ты продолжишь, мне придётся переодеваться, и я опоздаю на встречу с искателями справедливости.
— Не придётся, — с уверенностью отозвалась махарани, не прекращая своего занятия. — Ты не потеряешь ни единого мгновения своего бесценного времени.
— Но и ты ведь жаждешь ласк? Я знаю, для тебя три дня воздержания — это довольно много.
— Я потерплю до твоего возвращения. Мне, в отличие от тебя, не предстоит сидеть в сабхе несколько часов на глазах у всех, сходя с ума от напряжения. И ты мне оставил свой любимый шарф из муслина… Такой мягкий…
— О да… С шарфом делай что хочешь!
— Сделаю непременно, — движения её пальцев всё ускорялись.
Дхана Нанд не заметил, как вышло, что завязки на его шароварах ослабели, и разгорячённого естества коснулся прохладный воздух, проникавший из окна опочивальни. Контраст распалённой плоти, тёплой руки жены и свежего ветра из сада сводил Дхана Нанда с ума.
— Я близко, — прошептал Дхана Нанд, едва не сползая с ложа на пол от приятной слабости, разлившейся по всему телу. — Это вот-вот случится, прие…
К его полуобнажённому телу прижалась опустевшая серебряная чаша. Удержаться не было возможности. С громким стоном, Дхана Нанд содрогнулся, наблюдая, как его умело направляют, и как пустой сосуд наполняется терпко пахнущим содержимым. Аккуратно подхватив последнюю каплю кончиком пальца, Юэ ловко стряхнула её к остальным.
— Видишь, одеяния уцелели, как я и обещала, — довольно промолвила она. — И сегодня невинных ты точно не казнишь, потому что ты полон блаженства, а, значит, готов прощать чьи-то грехи.
— Но что ты собираешься делать с… собранной ценностью? — спросил Дхана Нанд, опасливо косясь на чашу.
— Юйлинь говорила, необходимо добавить молока, яичный желток, всё смешать и нанести на кожу. Не так уж сложно. Но особенно важным это станет для меня, когда пройдёт лет пятнадцать-двадцать. Если желаешь, чтобы я всегда радовала тебя своей внешностью, придётся иногда дарить мне такие… подарки. Или ты возражаешь?
— Ох уж эти жители Чжунго! Затейники какие, никогда бы не подумал, — Дхана Нанд склонился к жене и снова поцеловал её. — Не против, если сегодня Дайма искупает тебя, как обычно? Или, — царь немного напрягся, однако всё же произнёс это, — хочешь, чтобы воду подогрели?
— Незачем, — Юэ пожала плечами. — Лубдхак, ачарья и аматья Ракшас для меня никогда такого не делали. Да я и привыкла принимать омовения в реке, в пруду, в озере. Часто из колодца обливался… Обливалась. Неужели боишься, что простужусь? — махарани лукаво посмотрела на мужа.
— Боюсь, — признался Дхана Нанд. — Тебя нельзя простудить, но и нельзя, чтобы ты потеряла плод от купания в чрезмерно горячей воде.
— А такое бывает? — взволновалась Юэ. — От горячей воды может случиться беда с ребёнком?
— Да.
— Тогда никакой подогретой воды! — решительно отозвалась махарани. — Я не желаю навредить малышу. А от холодной воды я ни разу прежде не болел… не болела. А, проклятие! Когда же я привыкну не путаться с тем, кто я есть?!
Дхана Нанд лишь вздохнул, чувствуя угрызения совести за свою частичную ложь, связанную с температурой воды, и, потрепав Юэ по голове, вышел из комнаты.
Шарф из муслина помог ненадолго. К ночи Юэ была уже распалена так, что едва могла терпеть. Успокоиться не помогло ни омовение в прохладной воде, ни долгая беседа с Даймой о том, какие обереги должна носить будущая мать, каких плохих примет надо избегать и каким рукоделием можно заняться, не навредив ни себе, ни ребёнку. Особенно не порадовала новость от многомудрой няни о том, что до конца беременности надо воздерживаться от любовных утех.
— Пусть самрадж ходит к наложницам, позвольте ему это, — внушала Дайма, держа ладонь Юэ в своих руках и поглаживая её пальцы с такой заботой, что молодая царица не имела сил оттолкнуть от себя ту, которую прежде от души ненавидела, — всё равно он любит вас. Эти женщины для него — ничто, они просто успокоят его тело, а душа самраджа принадлежит вам. Женская похоть опасна, не поддавайтесь ей. Она может так разжечь тело, что чрево не выдержит тяжести плода, и вы станете невольной причиной гибели маленького царевича, чего нельзя допустить. Простите мне мою дерзость, что я смею советовать вам вещи, о которых имеет право дочери говорить лишь мать, но ваша матушка сейчас далеко, а я даю советы лишь ради вашего блага, махарани! Молитесь, питайтесь фруктами и воздерживайтесь, и вы доносите ребёнка невредимым.
«Вот ещё! — мысленно фыркнула Юэ. — Позволить мужу посещать наложниц на протяжении семи лун, а самой рыдать в подушку по ночам, потому что любовь Дханы получает кто-то другой, а не я? Да ни за что! Слава дэвам, я теперь знаю, как унять проклятую тошноту. Я могу снова нормально питаться, и мои желания вернулись. Почему я должна терпеть?»