— Тебе хорошо? — она заглядывает ему в лицо, но царь только весь дрожит и не отвечает, тяжело дыша.
Потом медленно отпускает её, помогая встать на ноги, и, слегка отстранившись, смотрит в глаза с невероятной нежностью.
— Ты помогла мне в очень правильный момент, — шепчет он, ласково гладя жену по щеке. Неожиданно выражение его лица меняется, и он с тревогой смотрит на Юэ. — Но как же ты?
— Мне было хорошо, я сама этого хотела, — отвечает с улыбкой она. — Остальное не важно.
— Нет, так не пойдёт! Давай укрою тебя своей накидкой и отнесу в опочивальню, где мы закончим. Я не успокоюсь, пока и ты не закричишь моё имя, теряясь в блаженстве.
— Не надо, — слабо сопротивляется она. — Это я виновата, что распалила тебя. Из-за меня мы начали это делать прямо здесь… Слава дэвам, никто сюда не спустился и не застал нас. Я знаю, у тебя сейчас мало времени. Ты пропустил омовение и дневной отдых из-за меня!
Дхана Нанд усмехается, вспомнив, с чего всё началось. Он собрался выбираться из подземелья, но на первой же ступеньке его прижали грудью к стене, и вырваться из пленительной хватки он не сумел. Да и не захотел.
— Нет, я этого так не оставлю! — непререкаемым тоном заявляет Дхана Нанд. — Ты позаботилась обо мне, и я сделаю то же для тебя. Где-то в одной из ниш спрятано удобное сиденье, — царь начал искать, но вскоре, потеряв терпение, толкнул жену всё к той же стене, уже нагретой их телами. — Ничего, и так хорошо, — он встал на колени перед Юэ, и его лицо жадно прижалось к её пульсирующему лону, пахнущему фруктами и пряностями. От этого запаха он пьянел сильнее, чем от бханга.
По чувствительной плоти скользил влажный язык, от умелых прикосновений слабели колени. В конце концов Юэ тоже закричала, сползая на пол и обнимая его за шею, целуя в губы, хранящие аромат её собственного тела.
— Спасибо, — зашептала она, покрывая лоб, щёки и губы мужа невесомыми поцелуями. — Прости, что разгорячила тебя, когда ты того не хотел.
— А кто сказал, что не хотел? — хитро улыбнулся царь. — Я тебя всегда хочу, родная.
— Но почему же не взял, когда я умоляла? — её обида показалась ему забавной, но он не стал даже улыбаться, боясь задеть Юэ и невольно сломать всё то, что сблизило их.
— Я опасаюсь навредить ребёнку. Лекарь сказал, что утроба у всех женщин разная. У кого-то крепкая, и она держит малыша до последнего, словно не желая с ним расставаться. А у кого-то — слабая, и малыш может покинуть чрево раньше отведённого срока. Для таких женщин запрещено проникновение, пока она носит. Я не хочу стать причиной гибели маленького ювраджа, которого люблю больше жизни.
— Даже больше меня? — полюбопытствовала Юэ. В её голосе прозвучало наивное любопытство пополам с крохой ревности.
Вместо ответа её снова привлекли ближе, целуя в губы.
— Вы оба — самое дорогое, что есть у меня! Дурдхара вон недавно вздумала обижаться. Я ей объяснил, что моя любовь не стала меньше от того, что в моей жизни появилась ты и скоро появится сын. Я способен любить и её, и тебя, и моего наследника. Можно подумать, любовь — это пирог, который один раз поделили на части и кому-то дали больше, а кого-то обошли. Нет, прие! Это манговое дерево, плодоносящее круглый год, и спелые манго на нём никогда не заканчиваются. Каждый может сорвать столько, сколько способен унести.
Выражение лица Юэ смягчилось. Обрадовавшись про себя, что обида исчерпана, и мир восстановлен, Дхана Нанд помог жене снова надеть сари, браслеты и поправить сбившуюся причёску.
— Вот так, — удовлетворённо промолвил он. — И никто не заподозрит, что в подземелье мы занимались неправедными делами. Впрочем, это браминам приходится заниматься плотскими утехами только для продолжения рода и всего в одной позе. Скучно! К счастью, мы не брамины. Значит, нам можно всё.
— А как точно узнать, не повредит ли мне твоё проникновение? — услышав вопрос Юэ, Дхана Нанд пошатнулся, поняв, что он отнюдь не отделался так легко, как ему казалось. — Лекарь может это узнать? Если да, я позволю провести очередной гадкий осмотр.
— Целитель говорил, такое узнать невозможно, особенно если женщина зачала впервые. Можно спросить у матери дэви, как она носила свою беременность. Лекарь сказал, дочь носит ребёнка в точности так же, как её мать. И даже роды бывают схожими. Если мать родила легко, и дочь родит быстро. Если мать страдала долго, скорее всего, дочь ждёт та же участь.
— Но моя мама здесь! — не раздумывая ни мгновения, заключила Юэ. — Зачем ждать и домысливать? Я сейчас пойду и спрошу!
— Погоди, — Дхана Нанд удержал Юэ за руку, — не спеши. Я не хочу, чтобы ты, узнав про трудные роды, впала в отчаяние и мучила себя страшными мыслями всё время до важного для нас обоих дня.
— А я и не буду, — радостно отозвалась Юэ. — Просто узнаю, можно ли нам наслаждаться близостью. И это важно, потому что сегодня я окончательно убедилась: неполная близость нас не устраивает. Я хочу полностью отдаться чувствам, потеряться в тебе, а это случится, лишь когда ты проникнешь в меня. Особенно, если даёшь мне позволение оказаться сверху и наслаждаться тобой! Я чувствую себя Шивой на Кайласе. Ну, или Парвати на Шиве. Так, наверное, точнее.
Дхана Нанд нервно сглотнул, ошарашенно глядя на молодую супругу. «Новых синяков мне не избежать», — понял он, и эта мысль одновременно пугала и окрыляла.
— У меня встреча с министрами, — напомнил он Юэ, — а потом я приду в твои покои, чтобы разделить твою вечернюю трапезу.
— Отлично! А до этого времени я поговорю с мамой.
Дхана Нанд опасался, что из разговора Юэ с Мурой на подобную тему ничего путного не выйдет, но не стал спорить. Он и представить не мог, какая интересная беседа в скором времени ждёт его самого.
— Самрадж избегает нашей близости. Он до сих пор не верит, что это безопасно, представляешь, мам? Вчера ночью я так надеялась получить толику счастья… Но всё напрасно! Он решил, что я всё выдумала, лишь бы заполучить желаемое.
Мура обернулась с открытым от изумления ртом. Фраза про близость и счастье была самым последним, что она ожидала услышать от Чандрагупты, влетевшего в её покои, словно порывистый ветер или сорвавшийся с привязи жеребец. Впервые она призадумалась: может, пора уже начинать называть сына дочерью? Но у Муры язык не поворачивался обратиться к Чандре в женском роде и произнести проклятое чужеземное имя, выдуманное то ли Ракшасом, то ли Дхана Нандом.
— Думаю, если ты повторишь ему то, что рассказала мне о себе, он больше не станет сопротивляться. Он сейчас у себя в покоях. Сходи туда! — махарани Юэ с длинной косой, перекинутой через плечо, одетая в ярко-жёлтое сари и в женские украшения, приблизилась к ней и доверчиво коснулась её руки. Мура вздрогнула и невольно отшатнулась. — Разве ты не хочешь помочь любимой дочери?
Мура всё ещё не отвечала, молча пялясь на Юэ. А та, даже не поняв, какая буря эмоций бушует в груди матери, невинно продолжала:
— Ты незадолго до моего рождения лазала в горы без помощи служанки, и всё равно не потеряла меня. Ты очень крепкая, а, значит, я такая же. И с отцом у вас была близость, пока ты носила меня. Скажи это сама Дхане. Ну, и остальное заодно. Не верит он мне. Считает, что я лукавлю, — Юэ печально вздохнула. — А я хоть и волнуюсь о ребёнке, но терпеть-то так тяжело! Ты меня должна понять. Ты же сама призналась вчера, что однажды добилась внимания отца, устав терпеть и ждать. В общем, семь лун я точно не выдержу.
— Чандра! — наконец возмутилась Мура. — Что ты от меня требуешь?! Сам подумай, как я могу пойти к Дхана Нанду, с которым мы долгие годы были злейшими врагами, и говорить с ним на подобные темы?! Это же страшный стыд! Несмываемый позор! Никогда. Ни за что.