— Светленький… — пискнула Ольша.
Она привыкла к другим презервативам, из жёлто-оранжевой резины, в бумажных квадратах с зелёными буквами. Военным их выдавали раз в месяц длинными лентами, которые солдаты язвительно звали «патронташами».
— Румские, — чуть смутился Брент. — Они потоньше.
И Ольша важно кивнула, как будто это о чём-то ей говорило. В горле пересохло. Она так и не сняла платья, но под ним уже ничего не было — ничего, кроме отчаянно чувствительного разгорячённого тела, и Брент смотрел на неё выжидающе, а от него, кажется, калился воздух вокруг.
Ольша робко тронула пальцами член. На ощупь презервативы тоже были немного другие, мягче и не скрипучие. Провела рукой вверх-вниз, вырвав из Брента хриплый вздох и жадное движение бёдрами вверх. Приподнялась на коленях…
Ему пришлось немного ей помочь, придержать и направить. Ольша то судорожно распахивала рот, то кусала губы: очень туго, очень жарко. И немножко страшно, но Брент сцеловывал это страх, отгонял от неё. Странно даже представить, что в этом огромном мощном мужчине может быть столько ласки.
Она расслаблялась, и тело расслаблялось тоже, подстраиваясь и раскрываясь. Потрясающее чувство наполненности уступало место азарту и жадности, и Ольша задвигалась: сперва совсем медленно и осторожно, потом смелее, резче, так, чтобы каждый раз ловить искру.
Брент подкатил глаза и тихо выругался.
— Отклонись немного…
Она так и смотрела ему в лицо, связанная с ним накрепко и загипнотизированная. Откинулась назад, оперевшись на его руки. По телу прокатилась волна дрожи, и сдерживаться стало невозможно. Ольша вся состояла, кажется, из ощущений, из тягучего пламени внутри, из почти болезненного чувства к своему мужчине, из желания дарить, из желания сорваться с ним в пропасть, из взаимной тяги, из нежности, из жажды…
Пружина внутри скручивалась, по венам текла лава, и это было нестерпимо, невыносимо, восхитительно — но слишком много, как будто она разогналась на лестнице и теперь летит вниз, чтобы разбить нос об пол. И Ольша, не выдержав, замерла. Потянулась за поцелуем, прижалась к его груди, вслушиваясь в тарахтящее сердце. Снова задвигалась, наслаждаясь тяжестью его рук на талии, а потом обвила руками его шею, потёрлась носом о шрам.
Может быть, он хотел бы иначе, быстрее и жёстче. Но Брент не торопил её, только немного подавался навстречу и целовал, то оглушающе жарко, то медленно и нежно. И когда Ольша совсем растаяла от его ласки, спросил хрипло:
— Устала?
— Хочу… чтобы ты…
— О, не переживай.
Он подтолкнул её наверх, Ольша подхватила, и Брент зажмурился, откинул назад голову, — и кончил всего за несколько движений, так быстро, что она не сразу поняла, что случилось. И они смотрели друг другу в глаза, раскрасневшиеся, потные, одуревшие и почему-то растерянные.
— Ты потрясающая, — выдохнул Брент.
— Нет, ты…
Глава 21
Тем утром многие вещи случились с Ольшей впервые.
Нет, конечно же, не секс: в жизни Ольши уже был секс, и в самых разных позах. Лек был хорошим любовником, активным и с богатой фантазией, и они много всего перепробовали, уж в однообразии Лека никак нельзя было упрекнуть.
Но объятия после, когда они растворялись друг в друге, не разрывая связи, были впервые. Брент целовал её везде, стянул, наконец, платье, прихватывал губами чувствительную грудь, дразнил языком соски. А Ольша плавилась, гладила его по груди, вжималась в его тело. Откровенные ласки, за которыми не стоит ожидания продолжения, хотя Брент и потянулся было завершить начатое руками…
Такого не было прежде. Наверное, это её, Ольши, вина: она либо отползала в угол и падала в сон, либо торопилась прикрыться и смыть с себя все следы. С Леком она не была ласковой и не млела вот так от прикосновений, не тонула в его глазах, не растекалась по нему лужицей. Тогда она стеснялась того, что всклокоченная и потная.
Теперь — нет. А Брент смотрел на неё с восхищением и повторял:
— Ты такая красавица.
Ещё Ольша никогда раньше не говорила мужчинам комплиментов. Это ведь не женское дело, верно? Девушка должна только принимать цветы и красивые слова, трепетать и позволять избраннику целовать руки, как в сентиментальных романах. А мужчина и сам должен знать, что хорош, а если он хочет это услышать — то это нарциссичный, заносчивый, недостойный мужчина.
А Брент был достойный. И беспокоился, было ли ей хорошо, и спрашивал, как она. И Ольша, отчаянно смущаясь, убеждала, что он замечательный, и с ним замечательно, ни с кем не хорошо так, как с ним, и успокойся же ты уже с оргазмами, не так это и важно, в конце-то концов!