Кажется, он не поверил, но Ольша была уже такая ленивая, что просто махнула рукой и перестала спорить. В теле плавали тёплая истома и приятная вялость.
На руках Ольшу носили и раньше. Не так чтобы много, и больше в неприятные моменты: когда она вывернула лодыжку и когда поймала животом осколок. Но Лек тоже поднимал её пару раз, кружил и дразнился, и от этого сердце бухало в желудок и там тревожилось, а Ольша нервно смеялась и хваталась за него.
Но Лек был — как все водники, жилистый и гибкий. А у Брента в руках можно было просто лежать и ни о чём не думать, и это немножко стыдно, но очень спокойно.
А вот чтобы мужчина мыл ей голову — такого никогда не бывало. Брент устроил её в чаше ванны, поливал тёплой водой, мылил и разминал, а Ольша совсем растеклась, как желе на солнце. А потом, завернувшись в его огромную рубашку, как в халат, склубилась в кровати, уплыла в дрёму…
Фыркнула обиженно. Завозилась. Завредничала. Брент лежал рядом на боку и рассматривал её с каким-то неясным выражением, и всё это вместо того, чтобы заниматься делом! Вот же бессовестный жадина!
Сперва Ольша отобрала у него руку: притянула к себе за большой палец, обхватила, потёрлась носом о предплечье. Но одной только руки было мало, кто бы довольствовался одной рукой, когда тут рядом целый мужик лежит бесхозный! И она отвоевала себе ещё и его ногу, зажала колено между своих бёдер. Недовольно заворочалась. Дождь за окном выродился в едва шелестящую морось; сколько точно прошло времени, она не смогла бы сказать, но, должно быть, дело к обеду и выезду…
Ольша никогда раньше не капризничала на службе. Надо — значит, надо; и то, что ты кому-то дала, вовсе не повод выпрашивать поблажки. А тут как дёрнул кто-то, и она расфырчалась, насупилась:
— Не хочу работать… Хочу конфету и спать!
Скосила на него взгляд, — Брент посмеивался. Перетянул её на себя, так, чтобы Ольша растеклась по его груди.
— Сперва спать или конфету?
Ольша показательно зевнула. Потёрлась носом о его шею и мурлыкнула. Брент поцеловал её в висок.
— Спи, котёнок…
❖❖❖
За саботаж Ольше было стыдно, но не очень, потому что после обеда снова ударил град, а распогодилось только к вечерним сумеркам. Работа стала бы мучением, они наверняка ехали бы медленно и с большим количеством остановок, и оба умотались бы в край. А так у них был приятный обед, клабор, разговоры, объятия и тепло. Ольша размяла Бренту спину и постирала все рубашки, Брент целовал её, как безумный…
Ольша настраивалась на длинный вечер с чем-то посерьёзнее поцелуев. Настраивалась и тихо паниковала: как теперь будет? Что теперь будет? Может быть, он был так мягок и внимателен, потому что это у них впервые, а теперь захочет больше и жёстче, и Ольша, может, и не против, но…
Но Брент не хотел ни жёстче, ни больше. Брент хотел, чтобы она погладила ему плечи. И она, конечно, погладила: и плечи, и шею, и восхитительную рельефную грудь, и сильные руки, и лопатки, и твёрдую крепкую спину, и вообще всё-всё-всё. Эти поглаживания очень естественно перетекли ниже. Ольша ласкала член ладонями, вглядываясь в лицо Брента и ловя его эмоции за бесстрастной маской.
А потом Брент долго и упоительно трогал и целовал её везде. Ольша с большим опозданием сообразила, зачем он так старательно брился на ночь, извивалась в его руках и вгрызалась в угол подушки, чтобы не быть уж слишком громкой.
Уснули они, сплетясь телами и пропахнув друг другом насквозь.
Часть пятая. Стоянка
Глава 1
Ольша была в Воложе лишь однажды, ещё до войны, и запомнила город, как цветастый карнавал, мосты в златоглавых фонарях, яркие вывески, солнце, белый песок и полосатые зонтики на речных пляжах. Воложа была городом одновременно молодым и старым: старым, потому что деревянная крепость и россыпь домиков вокруг стояли на этих берегах с незапамятных времён, молодым, — потому что только двести с чем-то лет назад король постановил строить здесь порт. Теперь портов в Воложе было целых два, грузовой и пассажирский, а ещё был огромный железнодорожный вокзал, словно по линейке выстроенный центр, яркие крыши, шпили и площадь с фонтанами.
За время осады Воложа посмурнела и выцвела. Знаменитые местные туи из ослепительно зелёных стали какими-то серыми. И всё равно даже на окраине чувствовались достаток и почти столичный лоск: мимо отдельных разрушенных зданий и закрытых заведений катились нарядные лаковые конки, извозчики смолили в меру и носили одинаковые кепки, а кое-где поперёк улиц были растянуты гирлянды.