Кроме травяного сбора она сунула Ольше в руки располовиненную бумажную упаковку с марлевым бинтом. Не такая она и безразличная, вовсе и наоборот. Добрая, даже странно, армейские медики обычно всё равно что из стали сделаны. А здесь видно, что жалеет.
Очень хотелось плакать, но Ольша запихивала в себя зряшные эмоции изо всех сил, пока не прорвались. Если начнёт сейчас рыдать, неизвестно, когда остановится.
— А можно уже посмотреть, не… то есть… от этого ведь тоже дети бывают.
— Я тебе как должна это понять, наложением рук? А для средств на всякий случай тут уже так-то поздно. Если недели за три женские дни так и не начнутся, обратись к доктору. Только к медику, а не к какому попало коновалу, слышишь меня? И без самодеятельности!
Ольша кивнула. Потом уняла трясущийся подбородок и кивнула ещё раз. Только бы обошлось, ну пожалуйста, пусть здесь повезёт, не так ведь велики шансы. О других вариантах и думать страшно. Избавляться от собственного ребёнка — горько до боли, но и носить его после такого — невыносимо.
— Спасибо, — хрипло сказала Ольша, поправляя одежду и зябко обнимая себя руками. — Сколько я вам должна? Сбор, марля, и вообще…
Медичка хмыкнула.
— Давай горло твоё всё-таки посмотрю. А то зря я, что ли, взятку приняла пирожками!
Глава 10
— Спасибо, — неловко сказала Ольша, расстилаясь на полу чердака.
— М?
Брент передвигался по помещению на четвереньках. Дом был совсем небольшим, а сруб низким, и если Ольша ещё могла ходить, сгорбившись, то Брент мимо печной трубы протиснулся с трудом. Зато здесь было тепло и пахло вкусно: поперёк чердака были натянуты сотни верёвочек с сушащимися грибами, кольцами яблок, ягодами и банными вениками.
— Мне медичка сказала про пирожки.
Брент хмыкнул, по-собачьи тряхнул головой и, наконец, улёгся.
— Ерунда. Тача всё равно бы не отказала, пирожки — это так, чтоб была подобрее.
Ольше понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить: Тача — это и есть медичка. Знакомиться с ней было как-то неловко. А Брент в роте явно знал и её, и Горлема, и нескольких стихийников, с которыми и болтал большую часть вечера о чём-то своём. Но вряд ли он сам с ними служил, слишком отстранённо себя вёл, и во время перегонов скучал в фургоне.
— Помогла хоть?
Ольша пожала плечами, а потом поняла, что он едва ли мог увидеть это в темноте. Пришлось отвечать вслух:
— Написала полоскание и масло, я куплю в Рушке.
Брент буркнул что-то одобрительное и завозился, устраиваясь поудобнее, а Ольша украдкой выдохнула.
Вряд ли ведь Тача станет пересказывать ему подробности? Медичка даже не удивилась как будто, что Ольша пришла с ней не с горлом, а с другими вещами. Не ругалась, не закатывала глаз, почистила воспалившийся разрыв, что-то обработала. Знать, что во въевшихся неприятных ощущениях нет ничего опасного, было неожиданно… освобождающе. Как будто что-то разжалось внутри.
А может быть, пусть и перескажет. Тогда он, наверное, и не полезет, котята там или не котята. Меньше всего Ольше хотелось сейчас ложиться под мужчину.
Она глубже замоталась в одеяло, поджала пальцы ног, согреваясь. Брент лежал на спине, и в темноте можно было различить движение, с которым ходила вверх-вниз широкая грудная клетка. Дышал он ещё часто, так, как не дышат спящие.
Ольша упрямо пялилась в темноту и дождалась, пока Брент расслабился и засопел, и только тогда позволила себе прикусить костяшки пальцев и выдохнуть. Как назло, теперь слёз не было, только гулкое опустошение и муторная тревога.
Вся эта безумная новая жизнь казалась ненастоящей. Не чердак, а ширма из фанеры и картона. Не люди, а стихийные твари, зачаровывающие сознание игрой солнца в толще воды. Всё это понарошку, всё неправда, а на самом деле…
Ольша замоталась в одеяло плотнее. Тяжесть натянутой ткани на плечах. Казалось, это обнимает кто-то, родной, привычный, прижался со спины и греет своим теплом. И Ольша шепнула едва слышно:
— Лек… расскажи что-нибудь?
Темнота откликнулась охотно, рассмеялась знакомым голосом, и в ушах само собой зазвучало:
— Зашли как-то наш королевич, канцлер тангов и румский принц в публичный дом и решили поспорить, кто из них за ночь…
Окончание этой истории Ольша не помнила. Лек знал много сотен скабрезных анекдотов, и каждый раз, когда ей казалось, что она больше ничему не будет удивляться, Лек рассказывал что-то особенно ужасное. Наверное, он мог бы ещё долго её шокировать, раз за разом расшатывая границы допустимого, но самые отвратительные шутки Лек унёс с собой в могилу.