— Ольша?
— Мне хорошо…
Кажется, он шептал в ухо что-то ласковое, обещал быть нежным и прихватывал губами мочку. Ольша плохо его слушала, Ольша целовала его, как сумасшедшая, царапала крепкую спину и подавалась навстречу.
Можно нежно и медленно, как у них почти всегда бывало раньше, и это будет хорошо, одуряюще хорошо, до заливающей сознание сладкой истомы. Но быстрее и резче хорошо тоже, до хриплого дыхания, до стонов и вскриков. Хорошо тонуть в нём, отдаваться, растворяться, быть до последнего движения его, вспыхивать от прикосновений, биться в объятиях и чувствовать, как пульсирует член внутри.
— Котёнок…
— Мрр, — согласилась Ольша и потёрлась носом о влажное от пота плечо.
Они долго ещё лежали вот так, не расцепляя объятий. Брент тяжело дышал, Ольша пыталась успокоить заполошно бьющееся сердце и облизывала сухие губы. А потом опомнилась:
— Эй, ты тяжёлый вообще-то!
И Брент, рассмеявшись, откатился в сторону.
Глава 17
Следующим утром Ольша проснулась от тянущей боли внизу живота, — и долго пыталась сообразить, раньше это или позже, чем нужно, но в этот раз по крайней мере не подумала, что умирает. Календарик надо завести, такой бумажный, какой каждая приличная женщина держит во внутреннем кармашке сумки и приносит медику, если потребуется.
Так — календариком — закончилось счастливое безвременье.
Сперва Ольша злилась, что женские дни отобрали у неё ещё несколько жарких ночей вместе. Но потери оказались не так велики: после обеда они в сопровождении гостеприимного семейства Лачки отправились на железнодорожный вокзал.
Было воскресенье, и город повеселел и ожил в предвкушении речного парада. Много детей, парочки с цветами, на площади выступление хора. Налида притащила на проводы и детей, и мужа, на шее которого сидел то один сын, то другой. Аннебика расплакалась и шумно расцеловала Ольшу в обе щеки, велев «непременно приезжать летом», а Ройтуш скромно передал девушке мелко исписанный лист, который надлежало отнести к аптекарю. Таль и вовсе притащил сложенный из бумаги цветок и держался за сердце, утверждая, что оно уже изнывает от предчувствия разлуки.
Брент обнял брата так крепко, что едва не уронил потом. Утешительно погладил по спине рыдающую мать, о чём-то негромко поговорил с отцом. Потом кто-то из детей заныл, проводница замахала флажком, и Брент ловко приподнял Ольшу за талию и поднял в вагон, а затем влез по крутой лесенке сам.
Он взял билеты во второй класс, и компанию в купе им составляла сухопарая строгая дама с тугим пучком; четвёртое место пустовало. Дорога занимала восемнадцать часов, поезд прибывал в Светлый Град ранним утром следующего дня, но дама явно не планировала спать в присутствии посторонних и раз в час изгоняла Брента из купе, требуя соблюдать приличия.
В один из таких моментов она прочла целую лекцию о добродетели, которую Ольша не смогла прервать хоть сколько-нибудь вежливо.
— В вашем возрасте простительно принимать за любовь желания тела, — рассуждала дама, не глядя на Ольшу прямо и потягивая чай (это было то самое занятие, которое, по всей видимости, Бренту было бы неприлично наблюдать). — Я всегда говорю, что девушкам чрезвычайно важно ещё в детстве усваивать, что мужчины устроены совершенно иначе, чем женщины. Что для нас исключительное событие и чувство, то для мужчины возмутительно преходяще. Вы понимаете, о чём я?
Ольша вымученно кивала и выдохнула с облегчением, когда чай закончился, и Бренту было дозволено вернуться. Назло этой мымре всю оставшуюся поездку она сидела у Брента в объятиях, сплетя свои пальцы с его и проваливаясь в дрёму под перестук колёс.
Над Светлым Градом висел зябкий туман, а лужи покрывал хрупкой плёнкой ледок. В городской столовой, где они завтракали, Ольша сцеживала зевки прямо в компот. И до банка дошла такая отупевшая, что просто сидела на лавке у стены, пока Брент с чем-то там разбирался в кассе. Расписалась в контракте, толком не вникая в смысл. И на деньги, которые ей передали, просто смотрела, не пересчитывая.
Только на крыльце сообразила и нахмурила лоб:
— Там ведь больше нужного. Ты по датам посчитал? Но нужно же вычесть тот день в Рушке, и в Бади, и…
— Не обижай меня мелочностью.
Она открыла рот, а потом закрыла, ничего не сказав. Брент то ли катастрофически не умел считать деньги, то ли действительно не бедствовал, и Ольша скорее поверила бы во второе. Семьдесят пять лёвок, что причитались ей за сутки работы, он иногда мог потратить совершенно незаметно, просто на еду и ещё какую-нибудь мелочь.