А Ольше совсем не лишними будут сейчас деньги.
Это было стыдно, как будто крупные хрустящие купюры и россыпь монет стали ещё одним слоем растущей между ними стены. Ольша поблагодарила, но вышло неловко, скованно. И до самой дилижансной станции они шли молча: Брент хмурился, а Ольша никак не могла придумать, что ему сказать.
Что-то девчачье, глупое, хотело обнять его, заглянуть в глаза, вцепиться в куртку и попросить: останься. Я люблю тебя, неужели ты не видишь? Нам же хорошо вместе, тебе же тоже хорошо, я не слепая ведь. Я уже не такая сломанная, как была в начале, я со всем справлюсь, если чего не умею — я научусь, я не буду сидеть на шее, я буду поддерживать тебя, я буду любить тебя, всем людям нужна любовь. Я ведь и не требую ничего, как ты не понимаешь? Просто пусть будем «мы». Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Брент смотрел на неё ласково. Брент держал её за руку, Брент оплатил билеты на дилижанс, она даже не успела возразить. Все три часа до Садового он приобнимал её за плечи и думал, наверное, что измученная поездом девушка спит, но Ольша не спала. Ольша дышала его запахом и старалась не плакать.
Брент был очень заботлив. Брент был ласков, относился к ней бережно, не обидел ни жестом, — но Брент никогда не обещал ей больше, чем проводить до дома. Он никогда и не предлагал ничего серьёзнее совместных ночей в дороге. Он никогда не говорил, что эта связь хоть что-то для него значит. Только ольшина вина в том, что она увидела исключительное — в преходящем.
Это она прошла на метафорической дороге из брентовой байки какие-то лишние шаги, не спросив даже, ждёт ли её на той половине хоть кто-нибудь.
Но можно ведь — предложить? Это мужское дело, но она, наверное, тоже могла бы. Она может предложить, а дальше уже его дело понимать, чего он хочет.
И у болезненно знакомого колодца, выкрашенного в яркие красные и жёлтые полосы, Ольша остановилась.
— Что-то не так?
— Мой дом — вон тот, с зелёными воротами…
— Твоя мама всё поймёт неправильно?
Ольша пожала плечами. Нет, мама всё поймёт правильно: что её дочь — армейская подстилка, потерявшая не только девичью честь, но и стыдливость вместе с самоуважением. С мамы стало бы отходить Брента веником, если бы только такой скандал не был бы позором на всю улицу.
— У нас груши растут, — сказала Ольша вместо этого. — Наше предместье Садовое, потому что здесь грушевые сады, и ещё консервный завод, ты видел наверное груши в сиропе? Это отсюда, такие только у нас делают, это местный рецепт. А скоро будет фестиваль, когда открывают сидры, их свозят на площадь в огромных бочках. Это шестые выходные зимы. Ты… ты приезжай. Я тебе расскажу, у кого какой сидр, и покажу дерево желаний и холм с видами. Ладно?
Брент улыбался. И провёл ласково пальцами по щеке:
— Береги себя.
Часть шестая. Горизонт
Глава 1
Несколько минут Ольша так и стояла у колодца, до боли вцепившись пальцами в ворот. Сперва следила за тем, как удаляется знакомая спина: до последней чёрточки вросший с память размашистый шаг, чуть ссутуленные широкие плечи, светлая кудрявая макушка. Потом просто слепо смотрела в пустоту, будто ждала, что с неба обвалится театральная штора, и в этом странном спектакле объявят антракт.
Но нужно ведь думать о будущем, верно? О будущем, о приличиях, о том, как жить теперь эту странную жизнь. И Ольша запрокинула голову в хмурое зимнее небо так, чтобы непролившиеся слёзы закатились обратно, и поковыляла к воротам.
На эту сотню шагов она впервые за недели показалась себе искалеченной. Сломанной куколкой, которую кое-как подлатали обратно, но всё равно безнадёжно неправильной и чужой в этом сказочном королевстве.
Предместье Садовое — крошечный городок, всё равно что слепленный из двух половин. Чуть ниже по холмам и ближе к заводу выстроились кирпичные кварталы из трёх- и четырёхэтажных домов, где жили в основном работники садов и завода и их близкие. Выше располагались частные дома и участки. Здесь селились семьи более обеспеченные: либо те, кто сумел сделать карьеру в Садовом, вроде главного инженера конвейерной цепочки Туба Чемрия, ведущего агронома Лудрета Одокия или медички Тотолы Пьямли, которая владела местной клиникой, либо те, кто стремился растить детей вне шума больших городов.
Ольшина семья была как раз из последних. Сама Ольша родилась в столице, но ничего об этом не помнила: ей не было и двух лет, когда отец занял более серьёзную должность, а семья переехала в респектабельное Садовое. Мама часто повторяла, как важно вовремя выбиться в люди, чтобы дети вращались в приличном обществе, ходили в порядочную школу и росли среди таких же успешных семей. Наверное, маме в этом вопросе можно было верить: её детство прошло в бараке с выпивающими родителями, и брак с молодым, но подающим надежды штабным был для неё билетом из нищеты.