— Посекретничаем?
— О чём?
— О чём захочешь, — легко сказала она. Взялась за щётку, притянула к себе дочь за руку и принялась расчёсывать ольшины волосы. — Мы столько не виделись, дорогая. Тебе, наверное, хочется о чём-нибудь рассказать?
Ольша кивнула через силу. Её спокойствие и душевное здоровье, в которых она почти не сомневалась в Воложе, дали мучительную, болезненную трещину. Хотелось не рассказывать, нет, — хотелось кричать, так, чтобы у всех вокруг полилась из ушей кровь.
Ольша выдохнула тепло, обнимая им себя и так успокаиваясь. Мама поджала губы. Конечно, это ведь тоже неприлично, дурная привычка, от которой нужно будет избавиться, чтобы стать частью общества.
Что ей рассказывать, что? Как горит земля и кричат умирающие? Как пахнет полевой госпиталь и каково писать родне своего мужчины, где искать его могилу? Как пустой воздух давит лёгкие, как на холоде выдох становится паром, как в пустоте кажутся вещи, которых нет на самом деле? Как болит сердце, в конце концов? Так чего ему болеть, ты же даже не невеста. Альмине девятнадцать, и у неё уже ребёночек. А тебе в конце зимы стукнет двадцать пять.
— Устала очень. Давай завтра, мам, ладно?
Глава 3
Ни завтра, ни послезавтра «посекретничать» не получилось. Когда-то — ещё до стихии — Ольша с мамой были очень близки и могли часами разговаривать обо всём; огонь, увы, всё испортил. Среди тем становилось всё больше неприличных и запретных, пока они не кончились совсем.
И вот — весь вторник они ходили по дому широкими кругами, как два запертых в клетке зверя, ни один из которых не хотел быть ни жертвой, ни загоняющим. Как случилось, что в любой беседе теперь хотелось только уколоть её побольнее, выплеснуть в лицо кипучих обвинений, вцепиться когтями?
— Виделась сегодня с тётушкой Рондой, — журчала мама, нарезая тесто на длинные полоски лапши. — Она передавала тебе большой привет! Спрашивала, что за мужчина тебя провожал, неужто жених?
— Служили вместе. Мам, а где мои тапочки?
— Какие тапочки?
— Синие, с вязаным верхом. Я их привезла на первом курсе и не забирала, так где они?
И мама хмурилась:
— Не помню, дорогая. Составь список, что тебе нужно купить, хорошо? Ясо отправил нам две тысячи на девичьи мелочи!
Наверное, отец чувствовал себя виноватым, что не смог приехать сразу. Две тысячи — большие деньги, примерно столько Ольша получила за месяц работы: пусть нанимали в Кречете не по самой высокой ставке, Брент-то посчитал щедро и, кажется, где-то «обсчитался». Оплатил, так сказать, дополнительные услуги.
От этой мысли к горлу подкатывало, но Ольша обещала себе не забываться.
— Я могу занять машинку?
— Альмина распашоночки строчит байковые…
— Я поговорю с ней.
Альмина явно опасалась золовки — или любила шить куда меньше, чем хотела показать свекрови, — и охотно уступила машинку. В лавке с тканями мама щебетала и предлагала цветное и лёгкое, отчего Ольшу мутило. Может, и не ткани виноваты в этом. Может, это всё последствия отравления депрентилом. Ройтуш несколько раз переспросил, не кружится ли голова и нет ли перед глазами чёрных пятен.
Из лавки Ольша вышла с единственным отрезом серой фланели, слишком длинным для рубашки и слишком коротким для платья. Хозяйка смотрела вслед с укоризной, мама вздыхала и виновато улыбалась.
Брент себе рубашки шить так и не научился…
Очень тянуло ему написать. Это не было сложно: воздушная почта унесла бы письмо до востребования, Ольша знала, в какое отделение его отправлять. Вечером она даже взялась за карандаш и написала в тетради черновик, а потом безжалостно исчёркала его так, чтобы вышло коротко и по делу. В письме Ольша благодарила его за помощь, передавала тёплые пожелания семейству Лачки и предлагала свою помощь с оформлением схем для отчёта.
Ольша ложилась спать с улыбкой, довольная своей придумкой и уверенная в том, что уж теперь-то дела обязательно наладятся. Увы, когда она перечитала письмо утром, оно оказалось жалким, слабым и выпрашивающим.
А она уже рассказала ему про грушевый фестиваль, — право слово, это был предельно прозрачный намёк, а Брент за этот месяц с небольшим ни разу не повёл себя как человек, не понимающий намёков. Скорее уж наоборот, он часто бывал куда внимательнее, чем можно ожидать от мужчины. Но про груши он ничего не ответил. И сам тоже ничего не предложил, как никогда не предлагал раньше.
Какие могут быть объяснения этому, кроме очевидного: он не хотел больше её видеть? Это не исправить никакими письмами.