— Работали вместе.
— Нравится тебе?
Брент пожал плечами. Нравится… ну, нравится, конечно, кому бы она не понравилась? И во снах появлялась почти каждый день. Увы, чаще в кошмарах.
— Познакомишь? — лицо у Зози было алчное. Наверное, уже придумала, какую ужасную историю из прошлого перескажет — в этом смысле она была хуже мамы.
— Да мы не общаемся.
— А чего так?
Надо было отбрить, конечно, что с таким усердием Зози стоило бы строить собственных кавалеров. Но настроение было поганое, прилипчивые чудовищные образы никак не хотели покидать голову, и Брент неожиданно ответил честно:
— Хоронить её не хочу. Пусть лучше будет дома и живая, пока всё это во что-нибудь не превратилось. Мы так… пока дорога… без лишнего.
Зози невнятно крякнула и снова взялась за мундштук.
— О, — она глубокомысленно затянулась, — так вы, офицер Лачкий, трус? И тупица.
— С чего бы это?
Зози выразительно постучала себе по виску:
— Если ты собирался не привязываться, то ты, походу, уже облажался. Или, скажешь, если завтра труп этой твоей Ольши выловят из пруда, не расстроишься?
Брент поёжился:
— Она не моя.
— Да ты послушай старую больную женщину!
Брент бы послушал, наверное. Увы, Зози — не старая и не больная, но всё равно та ещё карга, — не хотела ничего говорить, а вместо этого не иначе как какими-то чарами вытянула из Брента всю историю. И закатила глаза:
— Бедная девочка!.. Вот так влюбляешься в мужика, а он придурок!
— С чего б ей влюбляться?
— Тю! Да если бы мне платили сто лёвок каждый раз, когда я влюблялась ни с чего, я б уже жила на центральном бульваре!
Была ли Ольша влюблена? Раньше Брент об этом не думал, — надо сказать, весьма старательно не думал, — но теперь эта мысль показалась неожиданно тёплой. Яркая огневичка, смешная, нежная, какая-то по-хорошему ранимая, она смотрела на Брента, как на рыцаря в сверкающих латах. И быть для неё героем было приятно, чего уж там. Просто быть рядом с ней — тоже.
Странные порядки галантного века твердили, что рыцарю полагается смотреть на прекрасную даму откуда-нибудь издалека, но Брент жил в совсем другом времени. И что-то жадное в груди, разбуженное Зози, ворчало: хорошо бы, чтобы она была влюблена. Тогда её будет легко сделать своей.
— Она приглашала меня на какую-то местную грушевую ерунду, — задумчиво сказало это жадное что-то голосом Брента. — Шестое воскресенье зимы… это что — через неделю? Времени уже прошло…
Зози выпустила вверх кольцо дыма.
— Это всё давно было уже, — сам с собой заспорил Брент. — Всё не важно уже. Она дома, найдёт себе кого-нибудь другого…
— Ага, — меланхолично отозвалась Зози. — Может, уже нашла.
И заржала:
— А чего лицо-то так перекосило?!
Брент никогда не считал себя человеком большой фантазии. Ну, право слово, где он — а где фантазия? Пространственное мышление, изобретательские задачи — в этом он поднатаскался, а фантазия — это другое, это для лириков всё.
Для лириков или нет, но представлять Ольшу было очень легко. Память, казалось, сохранила её в подробностях, в тысячах разных кадров. Огромные глаза, взгляд снизу вверх, растрёпанные мягкие волосы, так и липнущие к пальцам. Прикушенная губа, запах и вкус, тихий всхлип, коготки на шее, расходящееся по коже тепло. Лицо, с которым она творила свою магию, вдохновлённое, по особенному красивое, и то, как она нащупывала в схемах решения. Пальцы, почёсывающие ленивого шитаки. Изгиб спины…
И представить её с другим тоже было легко. У ольшиного ухажёра в этой картинке не было лица, зато была аккуратная ухоженная бородка и щеголеватый бордовый галстук. Звали его Кин — Брент не смог бы сказать, откуда взял это имя. И Ольша смотрела на этого своего Кина с ужасной, душащей смесью надежды, отчаяния, боли и тяги, совсем как когда…
— Ты послушай старую больную женщину, — Зози снова выдохнула вверх дым и поправила шаль, а Брент только теперь сообразил, что сигарета в его руке тлеет вхолостую, и что замёрзли пальцы. — Я знаешь сколько раз говорила людям, что их родной вот сейчас умер у меня в кабинете? Десятки обмороков были, кому-то сразу плохо сердцем, кто-то рыдать и выть, кто-то руки трясёт и благодарит непонятно за что, ну, проклинали тоже, бывало. Но вот ни разу мне не сказали: ах, зачем же я её любил, мог бы послать к стихиям, тогда бы сейчас не болело. Ни разу, Брент.
Это был, может быть, первый раз, когда она говорила с ним без издёвки, и от такой Зози мурашки бежали по спине.
Но вот она снова закурила, и это неожиданное чувство схлынуло. А Зози пожала плечами: