И ночью — ночью тоже было хорошо. Вот казалось бы, они каждый раз делают примерно одно и то же, а всё никак не надоест! И это «одно и то же» всё равно получается разное, то пронзительно-нежное, почти до слёз, то страстное на грани с жёсткостью, когда они оба были пьяными и одуревшими друг от друга.
— Спокойной ночи, — шептал Брент в ольшины медленно отрастающие волосы.
Она целовала его в плечо, натягивала одеяло повыше и выдыхала тепло, чтобы уютно устроиться в нём и плавать в ленивой неге. Тогда Брент тянулся потушить лампу над ними, и на комнату падала ночь.
…Утром Ольша проснулась раньше него. В комнату через неплотные шторы уже заглядывало солнце, сбитые простыни спутались с покрывалом, а Брент лежал на боку, умильно подложив под щёку кулак. Лицо у него было невероятно глупое, приоткрытый рот скривился, а нос морщился, как будто никак не мог решить, хочется ли ему чихать. Зато лоб расслабленный, едва заметно трепещут ресницы, и он такой спокойный, такой домашний, такой…
Вот где-то здесь Ольша и поняла, что провалилась как шлюха, и даже просто как взрослая женщина с мозгами провалилась тоже.
Она полюбила его ещё в дороге, когда никто ничего не говорил, когда были только пустота безвременья и человеческое тепло рядом. И чувство это было — для неё одной; крошечный встревоженный огонёк, который нужно прятать руками от ветра. Она говорила себе, что ни на что не рассчитывает и ничего не ждёт, но это было, конечно, враньё. Потому что глупое сердце любило, мечтало о любви и радо было обманываться, а потом едва не разорвалось от боли.
Теперь он приехал, и оказалось вдруг, что любовь никуда не делась. Она ушла глубже, затаилась, пропиталась осознанием собственной безнадёжности, смешалась с отчаянием, — но осталась. Она снова хотела говорить о себе, прижиматься ближе, придумывать свадебное платье с кружевами и смотреть на него спящего, представляя, какими могут получиться их дети.
Ольша могла бы сказать: я люблю тебя. Сейчас ей почему-то казалось, что Брент ответит: я тебя тоже. И тогда всё это станет как-нибудь называться.
Но он ведь не хочет этого, верно? Он хочет перебрасываться смешными записками, а ещё приглашать её сюда на выходные, и чтобы было легко. И тащить его на верёвке… Брент правильно говорил тогда: свою половину пути каждый должен пройти сам. И подождать — это тоже часть пути.
Но однажды может оказаться, что ты так никого и не дождёшься.
Кажется, она думала слишком громко, потому что Брент завозился и всё-таки чихнул. А глаза у него со сна — голубые…
— Четвертак за твои мысли, — неразборчиво пробормотал Брент и широко зевнул.
Ольша фыркнула и по-кошачьи боднула его в плечо.
Четвертак, придумал тоже. В этих мыслях она не призналась бы даже за тысячу, нет, даже за миллион и медаль из рук королевича!
Глава 14
В самом конце зимы у Ольши был день рождения, и в этот раз он выпадал на четверг.
Большой праздник, не каждый день тебе исполняется двадцать пять! В доме Скади готовились ещё со вторника. Альмина вызвалась нагладить бельё и под одобрительным взглядом свекрови возилась с тяжеленным утюгом с углями, Квента четыре раза заставили переставить так и эдак столы, папа обещал взять отгул и приехать поздравлять. Мама, как заправский полководец, развернула великую кухонную битву и бесконечно что-то строгала, а Ольша под её чутким руководством творила томлёную утку в маринаде.
В ночь на четверг собирали из коржей торт и украшали глазурью пряники. Ольша любила и торты, и пряники, но к концу этого кулинарного безумия готова была отказаться от сладкого на весь следующий год. А вставать пришлось всего через несколько часов, морщиться, пока мама колдовала с пастой, укладывая ольшины слишком короткие волосы, громоздиться на каблуки…
— Мы могли бы отметить тихо, — предложила Ольша пару недель назад. — Без лишнего шума…
Мама расстроилась.
— Зачем же так? Родная моя, тебе нечего стесняться, и папа уже выделил деньги.
Ольша устала спорить раньше, чем начался спор. Ну, праздник и праздник, это ведь целое событие для скучного Садового. Нехорошо с её стороны лишать семью праздника, тем более что здесь так принято. И мама ведь очень для неё старается, она даже ни разу ничего не сказала по поводу отлучек на выходных. И когда Талья, цветочница, презрительно назвала Ольшу давалкой, мама безукоризненно вежливо посочувствовала ей в болезни мужа (тот уже дважды являлся в церковь нетрезвым) и рекомендовала никогда больше не сочетать кожаные перчатки с вязаной шапкой.