Королевич. Королевич…
Ольшу завели в квартиру, бледная до синевы Зози отмеряла в кружку какие-то капли. Брент негромко говорил с королевичем — Стан, его имя Стан, какой-то совершенно неизвестный Ольше королевич, видимо, не слишком заметный публике. Он выглядит взволнованным. Разве королевичи волнуются? Уж конечно не из-за того, что какая-то девчонка едва не упала в обморок…
Кто-то подходил ближе. Ей задавали какие-то вопросы. Ей что-то объясняли, про силы, про стихию, про печати, но все слова пролетали насквозь.
Ольше было холодно, невыносимо холодно, даже в двух одеялах и с горячим чаем в руках. В окна заглядывал догорающий летний вечер, Брент сунул на колени резиновую грелку, а Ольшу трясло. По коже мороз, в лёгких — густой воздух Шимшиарве.
И сила, её родная сила, пламя, которое всегда жило внутри, молчала. Сосущая пустота вместо отзывчивого огня. Ольша тянулась к стихии, чёрные мухи перед глазами, металлический гул, трескучие искры вместо напалма. Она стягивала внутри силу, как рваное одеяло, а та расползалась плохонькой марлей, распадалась на невесомые ниточки…
Ольша уже чувствовала это раньше.
❖❖❖
Хорошо, наверное, быть королевичем. У короля шестнадцать наследников, у каждого из них своя роль и своя задача, и про каждого ясно, где он находится и чем занят. Никак не может быть, чтобы королевич пропал на несколько лет, никак не может быть, чтобы королевич гнил на депрентиловой выработке, согреваясь собственным дыханием и медленно сходя с ума.
Такого никак не может быть. Если только, конечно, это не королевич, которого все считают мёртвым.
После войны в газетах много писали про «воскресших королевичей» — муж Налиды, как видный медик для душевнобольных, даже давал интервью. Один такой псих влез на памятник на центральной площади столицы, другой явился в храм Шин-Шицу, а третий встал перед поездом.
Храм Шин-Шицу — это же на пике при Шимшиарве, прямая дорога с базы ведёт к посёлочку при нём. И если там, на выработке, был королевич… если это был он… если он сообщил о себе…
Стан давно уехал, только коротко извинившись перед Зози, а Ольшу всё ещё мутило. Ей казалось, что внутри у неё бесконечно что-то звенит, надрывно и оглушающе. И спала она тоже плохо, несмотря на все успокаивающие травы, и в полусне к ней возвращались то снег, то разрывающая боль, то тянущиеся из темноты руки.
А утром к дому подъехал запряжённый вороными экипаж, и его пассажирка уверенно поднялась к квартире Лачки.
Это лицо Ольша узнала: королевна Манива, старшая дочь короля и мать королевича Нониля. Статная, сдержанная, очень красивая, одета в шёлковые брюки и рубашку, на шее повязан чёрный платок. Она занималась социальной политикой, заведовала от имени королевской семьи клиниками и школами, и это у неё сегодня должна была болеть голова обо всех тех людях, что вернулись с войны и не могли нигде достать нужные им лекарства.
У королевны, конечно, не может быть синяков под глазами. А уставшее лицо с глубокими морщинами на лбу — может. Королевна опустилась на стул так, как будто ноги её не держали.
Ещё она привезла портреты.
— Девушка, вы… вы посмотрите, пожалуйста. Вы посмотрите…
Их были десятки, этих портретов. Несколько миниатюр, написанных маслом, карандашные наброски, явно вышедшие из рук разных художников, мутные фотоснимки и даже один шарж. Со всех них на Ольшу смотрел королевич Нониль, молодой и улыбающийся.
— Извините, — глухо сказала Ольша. — Извините, ваше светлейшество. Я не узнаю. У него была борода…
На Шимшиаре все мужчины носили бороду. Может быть, поэтому жили дольше женщин.
— Глаза, — просяще сказала королевна. — У него глаза немного разные! И над бровью шрам, вот здесь видно, посмотрите…
Глаза, шрам… Ольша не помнила ни глаз, ни шрама. Руки помнила, потолок, привкус крови во рту. А глаза…
— С ним были другие, — вспомнила Ольша. — Они все были давно на выработке, вроде как друзья, стая, всё время вместе, и они к нему так… уважительно. А один, как будто самый близкий, называл его «вашество». Я думала, он при звании…
— Как он выглядел? Этот… близкий друг.
Эй, эй, вашество, ты остынь, да пусти ты девку! Она и так вон почти дохлая, оно тебе надо?
— Волосы тёмные… голос высокий, не мужской.
— Это адъютант его. Это Лемо! Это был он, он, Нониль, и это он приходил в храм, его отследят оттуда, он… он жив!
И она заплакала. Заплакала навзрыд, некоролевскими слезами.