Светлеть начало, когда брентовы часы — он оставил их на каменном столике, прямо между кружками, — показывали без двадцати восемь. Сперва грязно-жёлтый мрачный сумрак, потом выцветшее в сероватую белизну небо. За холмами разлилась кровавая краснота, будто там кого-то убили и выпотрошили, а потом встало солнце, злое и раскидывающее яркие длинные тени. Ольша выждала ещё немного, а потом тронула Брента за плечо:
— Доброе утро.
Он прищурился, прикрыл глаза ладонью и хмыкнул: могла бы разбудить за полчаса до восхода, как договаривались с вечера! Но Ольша уже встала, взяла котелок и миски и сказала ровно:
— Всё тихо. Я дойду до реки.
И стратегически отступила с поляны, робко надеясь, что это не слишком похоже на побег.
Река здесь была не столько река, сколько речушка, довольно бодрая, но неглубокая — в самом центре русла от силы по пояс. Вечером Ольша нашла удачный спуск, по каменной насыпи. С большого валуна было удобно черпать воду.
Умылась, почистила зубы, прочесала волосы влажным гребнем, помыла ноги. Раскинула силу — никого вокруг, Брент всё ещё на стоянке, — сняла рубашку и обтёрлась влажным полотенцем. Кожа мгновенно покрылась мурашками, и пришлось торопливо выдохнуть из себя тепло. Надела чистое.
Раскинула силу — никого — стянула штаны и бельё. Кровь почти перестала, за всю ночь на марле появилось только несколько розоватых пятен. Выполоскать, постирать как следует, выполоскать снова, прокипятить, высушить. По правде говоря, Лек уже не считал бы такую ерунду поводом отложить близость: Лек был горячий парень и страстная натура, и Ольша много винила себя, что была с ним недостаточно ласковой. Но Брент-то не может сейчас знать… не полезет проверять… может быть, он и вовсе захочет пока чего-то другого, он наверное тоже любит, когда ртом…
И что же всё-таки говорила Тача?
Тогда, у медички, Ольша ещё была здорово не в себе, и все её душевные силы уходили на то, чтобы не рыдать и не устраивать некрасивых сцен. Рекомендации она запомнила как-то частями и неточно, зато хорошо помнила голос: низкий, чуть насмешливый, деловой и потому успокаивающий. «Ну, а ты как хотела? Ничего страшного…»
Ольша раскинула силу дальше, ещё и ещё, чуть не до самой Рушки, и только тогда решилась. В конце концов, она ведь огневичка, бесстыдная и как там дальше, и может делать совершенно неприличные вещи! В том числе потрогать себя, прислушиваясь, и вставить внутрь пару пальцев. Неприятно, но не больно, и там, где был разрыв, не ощущается даже следа. Тача говорила, кажется, что слизистые заживают быстро.
Ольша вспыхнула и принялась мыть руки.
Вот сейчас она вернётся на стоянку, сварит кашу, а потом, если Бренту придёт в голову её поцеловать, скажет, что уже, наверное, можно и… Так и скажет. И ничего не медленно она идёт, вполне обычно.
Брент отжимался. Забавно так, на кулаках, а над его спиной висела совершенно неподвижно здоровенная каменюка. По спине перекатывались мышцы, вот он на несколько мгновений замер в нижней точке, и камень медленно отплыл к краю стоянки и развалился на множество мелких камешков, а сам Брент, наконец, встал.
Из одежды на нём были только штаны, по лицу скатывалась капля пота, а дышал Брент хрипловато. Махнул Ольше рукой, подхватил свой мешок и ушёл к реке тоже. А Ольша куснула губу и взялась промывать крупу.
Завтракали в тишине, вслушиваясь в лесной шум. Ленивый ящер за ночь как-то незаметно сожрал свой фураж, а ещё объел край поляны и теперь бессовестно дрых. Пустая каша, несмотря на ольшины ухищрения с травками и хвостиком копчёной колбасы, была всего лишь пустой кашей. Брент сам заварил чай, принюхиваясь к содержимому шести разных свёртков, поставил на стол обе кружки, а потом притянул Ольшу к себе, погладил пальцами подбородок, поцеловал.
Целоваться было хорошо. В этот раз вышло дольше и увереннее, чем вчера, но так же тепло и мягко. Брент был вкусный, его приятно было трогать, и обнимал он надёжно и бережно, и…
И всё равно, оторвавшись от его губ, Ольша сказала малодушно:
— Мне ещё пару дней… не стоит, ну…
— Да и не в лесу же, — усмехнулся Брент и коротко поцеловал её в нос.
Ольша моргнула. Не в лесу?
— Я, может, тоже старомодный, — Брент закатил глаза, — да и просто старый, у меня колени ноют на погоду, спину тянет, что там ещё? Ааа, настроение портится. В общем, даже не проси, после трёх лет в полях меня возбуждают широкие кровати и чистые простыни.
Ворчал Брент действительно как старый дед, очень серьёзно, но во взгляде плясали смешинки. А у Ольши вдруг защипало в глазах, и она сама обняла его двумя руками и уткнулась лицом в грудь.