Ещё Ольша была болезненно худая, полудохлая, и с криво отрезанными тёмными волосами казалась скорее мальчишкой-подростком. Неудивительно, что в Сером Доме было не слишком много желающих её нанять.
Но девятый уровень. Но три года Стовергской школы. И она не выглядела ни опасной, ни в прямом смысле слова больной.
Да и много ли сейчас на дорогах людей, у которых всё в порядке?
Она огневичка, это значит — она служила. Кто знает, чем это для неё закончилось: триумфальным маршем в Кальпетине, тяжёлым ранением или и вовсе застенками. Здесь и сейчас Брент вдруг ощутил себя очень счастливым, обласканным благосклонной судьбой.
Может быть, стоило нанять эту Ольшу хотя бы для того, чтобы дать ей денег. Потому что просто так она бы, конечно, не взяла. Она и хлеб не взяла, упрямая дура.
Дверь лавки снова хлопнула. В руках Ольши появился холщовый мешок на длинной верёвке, довольно объёмный на вид. По улице девчонка шла сгорбившись, прижав к животу мешок, зябко кутаясь в куртку и отгревая себя силой. При всём при этом у неё как-то получалось шагать быстро, и уж определённо она знала, куда идёт, и это был не Серый Дом и не казармы при нём. Наверное, устроилась у какой-нибудь сердобольной местной старушки.
Брент впечатал бычок в столбик забора, как следует растёр и ушёл в тепло.
❖❖❖
За целый свободный день Брент успел трижды обойти Кречет, полюбовавшись на его неубедительные красоты, попариться в баньке, перекинуться с мужиками в Сером Доме в карты, проиграть пакетик табака и выиграть начатую пачку заводских сигарет, чуть-чуть выпить и окончательно разлениться.
Что делала Ольша, Брент не знал и не особенно хотел знать. Но в назначенный день она явилась вовремя, всё такая же мелкая и бледная. На каждом шаге полупустой мешок бил её по спине.
Во дворе Серого Дома собирались военные: негромко и экономно, но довольно расслабленно. Шумела вода, стучали ложки, плескался табачный дым.
— Отправляемся с ними, — Брент мотнул головой. — Вон там лысый дядька с шрамом на пол-лица, видишь? Это старший Горлем.
Ольша кивнула, выдохнула облачко гретого силой воздуха, обняла себя руками, да так и застыла.
Горлема Брент знал ещё со времён Стены. Уже тогда тот был старшим роты, — одним из лучших старших, кого видел Брент, во многом потому он и не пошёл по званиям дальше. Своим Горлем не давал спуску, но и собачился за них с тем же снабжением так, что потом огребал за это. Голодный солдат, говорил Горлем, плохо работает. А замёрзший и промокший стихийник и вовсе ни на что не годится.
Вот и переход до Рушки был организован по-горлемски: шесть дней вместо возможных четырёх-пяти, зато все ночёвки, кроме одной, в населённых пунктах. Без лишней роскоши, но всё-таки в тепле, под крышей, с душем и едой не из походного котла. Сегодня длинный перегон, с раннего утра и до глубокой темноты, завтра — вполовину короче.
Растянувшийся на всю улицу поезд гомонил, мигал фонарями и устраивался. Всего в нём было больше трёх десятков тяжёло гружёных фургонов, в каждом по паре волов. Рота — восемьдесят человек, никак не меньше, — распределялась по местам. Ночные дежурные забирались внутрь, кто-то лез на крыши, кто-то седлал коней.
Брент уверенно нашёл третий с конца фургон, поздоровался за руку с ближайшим солдатом, расцепил шнуровку сзади и вежливо пропустил вперёд девушку. Внутри пахло затхлостью и сеном, а пустого места едва хватало, чтобы развернуться: большую часть повозки занимали ящики.
Ольша так ничего и не спросила. Ни зачем Бренту при целой роте солдат ещё и собственный огневик, ни что везут, ни даже когда планируются остановки, чтобы отлить. Она устроилась в углу, поджав под себя колени и сгорбившись, и молчала. Брент откинулся на противоположную стену, лениво тронул удерживающую ящики сетку, хмыкнул и тоже затих.
Зычная команда — и поезд тронулся.
Глава 5
— Знаешь, что это?
Ольша дёрнулась, с явным трудом разлепила глаза, непонимающе глянула на ящики, а затем медленно кивнула.
Брент разглядывал её с интересом. За стенками фургона давно рассвело, поезд лениво полз вперёд по дороге. Сам Брент успел подремать, добрав несколько часов ночного сна, перекинуться дежурной болтовнёй с ребятами, выслушать брюзжание Горлема и окончательно заскучать. За годы службы он и приспособился как будто к неизбежному долгому ожиданию, а всё равно внутри всякий раз словно валуны перекатывались.