— Тебе.
Лист был слишком тонким, чтобы считаться настоящей открыткой, но старался ею казаться. На обложке красовался десяток разноцветных акварельных пятен, поверх которых Ольша нарисовала чёрной ручкой носы, глаза, лапки и хвосты, чтобы превратить облачка во что-то вроде очень славной собачьей стаи.
Внутри тоже была собачка, нежно-розовая, с лохматыми висячими ушами. Она писала на колесо повозки.
Шутка была довольно глупая, но добродушный Брент очень смеялся. И улыбался потом широко, открыто, как будто цветные собаки раскрыли ему какую-то загадку бытия.
А когда уже в темноте, при погашенных фонарях, Ольша подползла греться к нему по бок, приобнял её рукой и сказал:
— Поцелуешь меня?
Они уже целовались раньше по-всякому, и лёжа тоже, и в этой просьбе как будто не было ничего нового. Но Ольша всё равно засмущалась, порозовела. И чмокнула его очень целомудренно, сухо.
— А с языком можешь?
Говорил Брент хрипловато. Можно было бы испугаться, что вот уж теперь-то обязательно… всё-таки это тоже кровать, и на ней даже есть простынь, ну и что, что застиранная и сшитая из двух разных половин. Но Ольше не было страшно. Брет обещал спросить, обещал услышать, обещал не делать ничего, чего она не хочет. А поцелуи — это только поцелуи.
Обняла его обеими руками, потянулась к нему, прижимаясь и обвивая его собой, как лоза. Потёрлась носом о его нос. Долгий взгляд глаза в глаза, в темноте, когда видно только блики на дне зрачка. Поцеловала глубоко, медленно, будто пытаясь объяснить что-то или о чём-то спрашивая. Робко коснулась его губ языком. И всё-таки сжалась, шепнула:
— Не сегодня, ладно?
— Целоваться не сегодня? — Брент хрипловато рассмеялся. — Я тебе больше ничего не предлагаю. Расслабься, котёнок.
Она кивнула. Провела носом вдоль шрама на его шее. И поцеловала снова, так, как ей самой нравилось, мягко и нежно, а потом разгоняясь, сближаясь, отпуская себя и чувствуя, как что-то горячее разливается внутри, и как тяжелеет дыхание. Провела ладонями по крепкой спине — даже через майку можно оценить мышцы! — бессовестно вторглась коленом между его ног, потёрлась грудью о его грудь…
И неизвестно, куда бы это всё привело, если бы Брент не проворчал ей на ухо:
— Милая, ты меня переоцениваешь.
И Ольша, смущённо ойкнув, отстранилась. И потом лежала рядом, слушая, как он дышит: глубоко, медленно, будто под внутренний счёт.
Глава 11
— Знаешь, что я думаю?
— Колбасы надо было два кольца покупать.
— Ч-чего?
— Не это?
Ольша обиженно фыркнула, а Брент потянулся, размял рукой плечо. Они устроились на берегу канала и любовались тем, как шитаки рассекал по воде, обгрызая невидимые стебли и листья.
День был погожий и безветренный, и сидеть вот так, на солнышке, было хорошо. Пройдёт ещё несколько часов, и всё вокруг укроет длинная тень от Стены, и тогда сразу станет серо и зябко: когда-то давно, когда только-только возвели Стену, местные жаловались, что люди короля украли у них солнце. Но, если по правде, сказалось это только на самых близких к Стене местах, и даже до дороги тень дотягивалась не всегда.
А колбаса была вкусная, можно было и правда взять два кольца.
— Я думаю, что где тонко, там и рвётся, — Ольша старалась звучать важно. — Так ведь?
Брент подцепил колбасный огрызок за хвостик и выразительно поднял брови. Ольша надулась.
— Тьфу на тебя, а я серьёзно! Ну смотри сам, конструкции — в идеальном состоянии, мы едем уже сколько? Больше двух недель? И ничегошеньки не увидели. Эту дуру не взять ни промышленным буром, ни миной, ни фугасом, ни из ружья, даже если в ней всё-таки проделать дырку, в неё спустится камень из слоёв повыше, и Стена станет немного ниже, но всё такой же непроницаемой. Так?
— Примерно.
— Вот! Депрентиловый рельс вкопан так, что доставать его — цирковое представление. А ручных драконов не бывает! И как ни крути, а единственное тонкое место во всей Стене — это королевич.
На самом деле, Ольша не очень детально понимала, зачем Стене королевич. На экскурсии, которую студенты Стовергской школы посещали на первом курсе, пожилой подтянутый полковник больше говорил о любви к родине, чем о технологиях, и в его пространной речи говорилось только, что королевич есть ключ, скрепляющий собой конструкции, а ещё душа и сердце, а ещё воля и надежда, а ещё сын стихий, ходящий среди людей.
Сейчас, вдоволь поразглядывав части схемы, Ольша поняла, что королевич и в самом деле был, наверное, ключом.
Сам по себе депрентил не имеет никакой ценности. Это просто камень, довольно распространённый, очень твёрдый, но при этом довольно хрупкий. Он не нашёл широкого применения в промышленности и был внешне слишком похож на уголь, чтобы годиться даже в поделочные камни. Но стихийники умеют ощущать депрентил, словно бы видеть его силой. И если для чего-нибудь стихийникам нужно хорошо прицелиться — например, чтобы две части конструкции сошлись в одном месте в точности, а не остались двумя не связанными половинами, — депрентил прекрасно справлялся с задачей.