По улицам вели корову в жёлтом и украшениях, и все расступались с поклонами перед ликом самого Золотого Буйвола. Гляди, зима, кто противостоит тебе! В Золотом Буйволе — всё возможное благо: для людей и для полей. В нём радости и богатства, и всё это он приносит с собой и щедро рассыпает вокруг, как бы ни было холодно и серо.
Куда какой-то там зиме сражаться с богом!..
— Яблоки должны быть в карамели, — Брент сказал это с с такой гордостью, как будто сам их сделал. — Идём поищем.
Но Ольша замотала головой и вместо этого ухватила его за локоть, пристроила голову на плечо. И мужчина, усмехнувшись, высвободил руку, приобнял её, коротко поцеловал в макушку.
Праздник, надо же. Они всё ещё бывают — праздники, обычные праздники, без налёта близкой трагедии, без запаха горелой плоти. Просто — праздники. Зиму укорачивают…
И городочек этот — обычный городочек, их много таких и здесь, и в центральной части Марели. В центре разномастные каменные дома, где-то постарше, с модными полвека назад барельефами, а где-то поновее, попроще. Пятна свежей краски там, где оставила свои отметины война. Пустыри, обнятые заборами; можно представить, что идёт стройка, обычное дело, чему удивляться…
Заколоченные магазины кое-где. Но магазины, бывают, закрываются, а рядом есть ведь и другие, открытые, ну и что, что полки в них выглядят пустовато. Управа вся обклеена объявлениями, а у двери дежурит упрямец в коляске, в руках у него тетрадка — туда может вписать своё имя всякий желающий встать в очередь.
И праздник. Жёлтая корова, дурацкая кукла, яблоки в карамели. Жизнь продолжается и рано или поздно войдёт в колею.
Для этого города — и, может быть, для Ольши тоже.
— А они… верят в это? На самом деле? В укорачивание зимы…
— Ну, дети может быть. Это больше для мелких, одеться смешно, матюки подслушать.
Ольша хихикнула и прижалась к Бренту ближе.
Потом он всё-таки купил ей яблоко, потому что, видимо, счёл, что без новой порции сладкого Ольша превратится в ужасную ведьму и отгрызёт ему уши во сне. Они поглазели на обругивание зимы, и Брент переводил ей те слова, которые мог узнать сам: ругать зиму, оказывается, полагалось на языке тан-жаве, потому что местная зима не понимала марского.
Попутно Ольша заставила его научить её, как на местном будут самые главные фразы: «привет», «большое спасибо» и «не понимаю». А потом, расхулиганившись, выучила ещё замечательные слова «бабо-гачо», что означает нечто среднее между «глупый бездельник» и «хорошо устроился», и «саляха», что значит «я люблю тебя». Она дразнилась, называя Брента всеми выученными словами по очереди, и грызла яблоко. Брент в ответ назвал её «ниляда», а переводить — вот подлец! — отказался.
Они даже потанцевали немного на площади. Вышло глупо и неловко, потому что Ольша очень стеснялась, а Брент толком не умел танцевать. Но просто стоять в обнимку, раскачиваясь в такт громкой музыке, тоже было хорошо.
Потом Ольша поскользнулась, «благословлённая» лепёшкой золотобуйвольного лика, а глава городка поднёс к кукле-зиме факел. И Брент увёл девушку с площади поскорее, потому что уж в дыме и пепле для них точно не было ничего интересного.
Глава 7
Целоваться начали ещё в коридоре, хихикая, как подростки. Брент так втискивал её в себя, что было почти трудно дышать, а Ольша вместо того, чтобы испугаться, только ещё больше плыла и наглела, на ходу расстёгивала пуговицы его рубашки.
Рядом с ним было очень здорово быть хрупкой. Брент мог приподнять её за талию, или просто подтянуть к себе выше, придерживая под поясницу, и это было для него так естественно и просто, словно Ольша была пушинкой. Надёжный, твёрдый, сильный, Брент был при этом удивительно бережным, и у Ольши от этого сладко кружилась голова.
От поцелуев горели губы. Прикосновения обжигали. И когда в дверях Брент отстранился, ей почти захотелось заплакать.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга в полумраке и тяжело дышали.
— Я иду мыться, — наконец, оскорблённо фыркнула Ольша. — А ты… а ты…