— Вообще-то, я могла бы сама… — начала она то ли оправдываться, то ли обижаться.
— Ага, — согласился Брент.
— И я вовсе не стала бы больше…
— Ага.
— Я и ртом умею, и вроде даже ничего так!
— Ага.
— И это моя половина! А ты опять решил, что я чего-нибудь там! А я, может быть, хочу сделать тебе приятное! Или тебе… тебе не нравится со мной?
Брент в ответ сказал ей на ухо кое-что такое, от чего Ольша покраснела от макушки до самых пяток и надолго замолчала.
— Ты очень милая. Когда матом ругаешься, у любого солдата уши вянут. — Ольша пристыженно зажмурилась: так уж прям ругалась она только один раз, когда шитаки забрался сперва в жуткую грязюку, а потом в сумки, изгваздав всю одежду и перепортив припасы. — А если сказать тебе, что ты красавица, краснеешь, как монашка от порнографии!
Возможно, если бы Брент действительно просто назвал её красавицей, она бы так и не краснела. Но Брент говорил о таких моментах и такой своей реакции на них, что это было, в общем-то, уже не совсем и про красоту.
— А у тебя член красивый! — мстительно ляпнула Ольша.
И — вот позорище — опять покраснела.
Брент заржал. Ольша завозилась, пытаясь вывернуться из его объятий, он не пустил, она куснула его за плечо. Он опрокинул её на спину и прижал к кровати, она потёрлась грудью о его грудь. В комнате снова стало жарко, как в печке, так жарко, что даже огневичке от этого нехорошо, и казалось, что единственный способ сбросить пар — это…
— Давай спать, — хрипло предложил Брент. — Да?
Они смотрели друг другу в глаза, и как бы ни было темно вокруг, нельзя было не ощущать трещащего между ними желания.
— Спать?..
— Спать. Да?
— Да… только мне бы… в ванную бы…
— Так иди.
— Так ты меня держишь!
Брент мученически вздохнул и разворчался, но послушно откатился в сторону.
Глава 10
Сны Ольше той ночью снились тревожные, маетные, полные неясных смутных образов — то тянущиеся к шее чёрные руки, то сквозная дыра в груди, то горелое мясо. Но, по крайней мере, это не были кошмары. Или, если и были, в этих кошмарах не было больше насилия и членов.
А утром рядом с Брентом было спокойно. Легко и тепло, как будто совершенно ничего не изменилось, как будто всё было так, как и должно было быть. За завтраком он, как обычно, рассказывал про геодезию, а Ольша щипала булочку, выковыривая из неё курагу. А в повозке, освоившись с конструкцией, говорили обо всём: о Стене и королевиче, о документах и предательстве, о страшилках и боли, а ещё о любимом супе, смешных детских историях, рисованных историях из литературной газеты и громогласной, как генеральша, склочной прабабушке, которая у Ольши и Брента была, кажется, одна на двоих — даром что звали их по-разному.
День был зябкий, и Ольша прижималась к плечу Брента, цеплялась за его локоть, зарывалась носом в его шарф, будто бы прячась от ветра. Ветер был неприятный, кусачий, но от него Ольше почти не было холодно. В груди трещало колким утренним ледком другое.
Этот контракт, эта работа, эта дорога — они казались Ольше нескончаемыми. И только утром, мурлыкнув в мужскую подмышку, она вдруг сообразила: до Воложи оставалось от силы пять дней пути, а скорее и того меньше. От Воложи в Светлый Град ходят поезда, и там уже не будет ни конструкции, ни ночёвок в гостиницах. А потом…
А потом всё закончится. Она будет дома, и она ведь так хотела домой, она много ночей подряд засыпала, обещая себе добраться до дома. И дома всё это будет не важно.
Всего этого не будет больше.
Та часть Ольши, что торопилась домой, позорно проигрывала той части, которая хотела растянуть оставшиеся дни в бесконечность.
❖❖❖
К обеду дорога взобралась к холмам, и среди них неровными линиями разных оттенков протянулись прямоугольники полей. За дорогой след в след шла труба, закреплённая примерно на высоте ольшиной талии, и сперва девушке казалось, что по ней, наверное, что-нибудь куда-нибудь передаётся. Но труба была проржавевшая, сваренная грубо, и кое-где зияла дырками.
Брент, наверное, мог бы сказать, зачем она нужна. Но Брент снова ковырялся в бумагах — тех самых, которые Ольша так и не собралась прочитать, — хмурился и вполголоса рассуждал о долге, а потом ворчал на себя и извинялся. Словом, Бренту было не до трубы, так что Ольша просто следила взглядом за её тёмной линией и мягко гладила мужчину по плечу.