– Коул, хэй, – брат сел рядом с ним и приложил руку ко лбу. – Температуры нет. Но я переживаю. Совсем он уже… Ладно. Я оставлю подарок для тебя в твоей комнате, о’кей? – Он повернулся к нам. – Может быть, перетащим его в кровать?
Коул отпихнул брата, приподнимаясь и пытаясь сесть. У него получилось, так что он опёрся головой о кровать Олеана.
– Нет.
Вот и всё, что он сказал. Дрю печально улыбнулся, встал, достал последний крупный сверток и вручил его Хэллебору.
Коул растерянно посмотрел на квадратную упаковку, потом вытер губы запястьем и развернул подарок.
Внутри была среднего размера коробочка с инструментами. Профессиональными. Я удивился. Где только он накопил на это столько денег? Впрочем, футляр был маленький как раз по причине стоимости. Были бы деньги, Дрю подарил бы ему куда больше, чем это.
Но опустошённые глаза Коула едва заметно, однако же снова заблестели. Он посмотрел на моего брата и пробормотал:
– Спасибо.
С этими словами он обнял коробочку, уткнувшись в неё щекой, и задремал.
А потом мы снова начали болтать, пить и смеяться.
Август зашёл, как и обещал. Олеан и Коул попробовали то, что он предложил – курили эту дрянь через бутылку. Мне всё ещё был не очень понятен смысл всего этого, но какая разница, их дело.
Дрю, однако же, так не считал и потом очень долго объяснял Августу, что это его погубит. Парень-вампир смотрел на брата довольно долго, потом опустил голову и мрачно ответил:
– Было бы неплохо.
Тогда Дрю от него отстал.
Но всё равно предупредил:
– Даже для бессмертных последствия этой гадости слишком жестоки. Ты будешь страдать, если увлечёшься подобным, и в отличие от простых людей… даже умереть не сможешь.
Он выкинул бутылку, которая осталась после их делишек, в мусорку и подарил Августу подвеску в виде анха. Я понятия не имею, откуда она у него взялась.
Позже я спросил у Эндрю, и он ответил, что его сила способна не только ненадолго изменять восприятие реальности иллюзией, но и воплощать эту иллюзию в жизнь. К примеру, имея кулон, изменить его форму. Это довольно трудно сделать, и у него получилось так всего пару раз с небольшими предметами, но это реально.
Август был очень удивлён и долго пытался отказаться от подарка, а потом убежал из комнаты, пробормотав что-то вроде благодарности.
Уже позже к нам приходили и другие. Смутные воспоминания.
Всё плывёт перед глазами. Так весело. Правда, унитаз тоже встречается иногда. Тошнотворный запах. И снова алкоголь. Аарон бьёт Олеана по лицу… За что? Почему? А я догадывался. Я-то догадывался.
Песни. Рождественские. Да и новогодние. Я играю на гитаре. Сбиваюсь. Я так пьян.
Живём. Вот мы, живём. Живые. Бессмертники. На самом деле тяжело сравнивать нас с цветами.
Я лежу на полу. В коридоре. Что я делаю в коридоре?
Не знаю.
Но я вспомню утром.
Я всё вспомню.
И всё начнётся сначала.
Так не хочется просыпаться. Так плохо. И так хорошо. Ничего не понимать.
Вот оно, почему многим так нравится алкоголь.
Забываешь…
XVIII
Он возвратился – на кладбище
Коул выглядел потерянным. Он стоял передо мной, уставившись в пол остекленевшими глазами. Его руки слегка подрагивали, но он не прятал их в карманы. Потому что ему было всё равно.
Я слушал соседа, убрав книгу в сторону. Хэллебор был в полном отчаянии, но сдерживался. Он не плакал, не злился ни на кого, не спрашивал, почему жизнь так жестока, или что-то в этом роде. Просто молчал. До сего момента. Это, в общем-то, распространённая реакция на смерть близкого человека. Тем более мамы.
Я особо не знал, какие у них были отношения. И не мог полностью их понимать. У меня же самого матери не было. По крайней мере, я не считал ту женщину своей матерью.
Главное не звание родного человека, а что он для тебя сделал. Как растил. Сколько времени уделял тебе. Выслушивал ли. И тому подобное.
Коул же не был похож на того, кто рос в вечной заботе. Да, скорее всего, его любили, но не настолько сильно, чтобы он теперь рыдал от потерянности.
На самом деле, кажется, я во второй или третий раз видел человека, который потерял именно свою мать, и почти все они вели себя так.
Слёзы были где-то далеко. Внутри. Снаружи была пустота.
И он наблюдал за пустотой. Погружённый в свои мысли, ему было чрезвычайно тяжело вылезти из них, из своего затерянного мира, в нашу реальность. И я понимал его – это действительно невыносимо.