– Я бы хотел пройтись. Пожалуйста. Совсем недолго. После мы вернёмся. Это возможно?
Я пожал плечами, одновременно кивнув ему.
– Пропустим ужин, но вряд ли будет что-то особенное. Ты уж тем более вряд ли хочешь есть… Никто из учителей не заметит наше отсутствие. Какое им дело.
Я собирался улыбнуться, но не стал.
Человеку, потерявшему мать, не надо было улыбаться. По крайней мере такому человеку, как Коэлло Хэллебор.
А потому я только обернулся на могилу его матери, будто бы сочувствуя смерти этой незнакомой мне женщины, и, впервые прошептав «Спи спокойно. Аминь» без сарказма и шуток, развернулся и, не обращая внимания на цепкий взгляд Коула, пошёл к выходу с кладбища.
Сам Коэлло больше не оборачивался к надгробиям. Он стремительно шагал вперёд, и волосы спадали ему на глаза, пряча от печального небосвода.
Начал идти снег.
Я догнал Коула и, глядя на падающие снежинки, удалился прочь из обители смерти.
Не так давно я осознал одну вещь.
Я действительно был безумен.
Всю мою жизнь всё шло не так, как у других: не просто наперекосяк, а наизнанку и отзеркаленно. Я часто мучился какими-то образами, не мог уснуть от странных вспышек непонятных, абсурдных мыслей, у которых или не было основания существовать вообще, или же оно было чертовски мало́́.
Да. Я определенно был сумасшедшим. В какой-то иной, не до конца правильной форме. Я не был правильным для «правильных» и не был достаточно неправилен для «неправильных». Я вывернут наизнанку.
Никто не понимал меня; отец боялся, что я вырасту ужасным человеком; меня сторонились и считали странным, тупым, смешным и так далее по списку.
Я видел сны, наполненные смыслом и его отсутствием одновременно.
Я не был доволен достигнутым и всегда хотел большего, ещё большего успеха, я хотел дать людям понять истину, помочь приблизиться к ней, потому что на всём свете один только я мог её осознать.
Ладно, я преувеличиваю. Не я один. Но я был один в своей эпохе.
Один против всех.
И никто не замечал этого. Это меня забавляло.
Даже я сам не замечал.
Я осознал своё безумие только теперь.
Я понял, что все эти образы, которые я вижу, эти странные, неописуемые ощущения, эти чувства, что я испытываю, – никто больше так не может.
Я – безумен.
Осознание этого факта придавало мне сил творить безумные вещи более уверенно.
Но пока…
Я шёл, размышляя о своей ненормальности, по заснеженным улицам небольшого города в Венгрии, чьего названия я никак не мог запомнить. Пока Коул, судя по всему, раздумывал о причинах жизни и смерти, меня волновало только собственное безумие.
Правда. Это порою так шокирует. Понять, что ты – сумасшедший. И что мало того, что ты обманул их всех, ты… Ты обманул даже самого себя!
Клялся себе, что ты нормальный, самый обыкновенный человек на планете, не считая, разумеется, бессмертия, и вдруг, в одно мгновение – накрывает осознание того, что с тобой что-то не так, и это трудно описать подростковым максимализмом.
Я думал и о том, что скучные люди порою тоже могут быть занятны.
Взять хоть Коула. Он скучен? Моё изначальное мнение о нём уже сильно изменилось.
Хэллебор не был скучным. Но он не был и безумным… И не был нормальным.
Что ты такое, Коэлло?
Ты все ещё живой?
Я ухмыльнулся, разглядывая снег, тающий на моих плечах.
Коул, кажется, слегка дрожал, но уже не от печали и бессилия, а от холода.
Интересно, возможно ли застудить искусственное сердце? И может ли оно болеть во время подобных переживаний? Как болит сердце у нормальных людей.
Ещё какое-то время мы бродили молча.
Наконец он остановился. Его голова была опущена, он смотрел в землю. Я позвал соседа, но он не отвечал. Окликнул ещё раз. И ещё.
Безрезультатно.
Я обошёл его спереди, наклонился и заглянул в печальное лицо.
– Приём? Хэллебор на связи?
Я хотел позвать ещё раз, но наконец заметил, что под его глазом тускло блестела одна-единственная слеза.