Да даже если бы всё это скрыли под оберткой честности, выбора. Сделали бы это работой для бессмертных. Давали бы им редкие отпуска. Всё на благо лучшего мира!
Я не хотел так жить. И, определённо, был уверен в том, что куча подобных мне будут с этим согласны.
Коул закрыл за мной дверь, я же подошёл к кровати и достал из-под матраса слегка помятую, но очень толстую папку с бумагами.
Хэллебор устало облокотился о стену, глядя на меня потерянно и непонимающе, но не настолько, чтобы наброситься с расспросами.
Он молчал. Я тоже.
– Мне нужно рассказать людям правду, – я задумался и после высунул язык от отвращения к собственной фразе. – Мне нужно сделать то, чего я хотел избежать, когда думал, что смогу найти себе другой смысл в жизни, ведь не будет же всё так плохо в мире… Но нет, всё именно так плохо.
Вряд ли Коэлло понимал, о чем я. Он потёр кулаком глаз.
– Если ты задумал идти на разборки с учителями, это дохлый номер. Они ведь слушают только организацию Сов, и, судя по всему, безопасность взрослых куда важнее, чем детей. Ослушаются – заберут сначала их, учителей, потом нас всех, учеников, оставив ещё и без присмотра…
– Какие быстрые логические выводы, киборг. Не поспешные, быстрые.
– Ага. На то я и киборг, – он махнул рукой. Пауза. – Мне нехорошо. Я иду спать. Пытаться. И тебе советую. Папку свою убери, что бы там ни было… на кой чёрт ты её сейчас, среди ночи, вообще достал? Уже ничего не сделаешь. Они улетели.
– Счастливого Нового года, – я добавил пару ругательств для красочности поздравления, швырнул папку в ящик и упал лицом в подушку, будто пытаясь ею удушиться.
Следующий день не отличался ничем особенным. Только вот боль в печени проходить не желала, и я её понимал – на Рождество ей очень сильно досталось. А потому я сидел на обеде в столовой и пил кефир, который, по сути, должен был спасать печень. Немножко.
От него в животе загадочно урчало.
Я обводил взглядом всех вокруг. И думал.
Август сидел за своим столом и сонно слушал Александру – или делал вид. Когда он не ответил на её вопрос уже в пятый раз, девушка легонько пихнула его в плечо.
Наконец он услышал её, но взгляд, устремлённый в стол, тот поднял на меня.
И показал сначала на компанию учителей, потом на своё горло и жестом его перерезал.
Когда в столовую вошёл директор, послышался шум. Он нарастал всё сильнее… Ребята злились. Кто-то, в конце концов, кинул в него едой.
Секунду спустя в его сторону летели уже кучи посуды и еды.
– Ты их продал, да? Урод!
– И после этого ты зовёшь себя директором?
Дэмиан, сидящий за нашим столом, метко попал ему прямо на пиджак.
Эстер подкладывала какому-то парню еду в тарелку, чтобы он кидался в руководителя школы за неё.
Но вот в столовую примчался Крозье и заорал:
– Довольно!
Тарелок стало меньше, но его не послушали с первого раза.
Тогда из-за стола встал Юниган, и всех присутствующих задел лёгкий разряд тока, от которого закололо в кончиках пальцев, загудела голова, однако в целом это действие оказалось достаточно безболезненным. Но убедительным.
Нависло молчание. Это действительно было увесистым предупреждением. Я ухмыльнулся.
Физик не знает, на чью сторону он только что встал. А ведь у него был шанс.
– Это абсолютное безобразие.
Настал черёд Туманной. Директор же, не обращая внимания на еду, свисающую с него, подошёл к своему столу, сел, налил себе кофе и начал преспокойно обедать.
– Как вы можете вести себя, словно животные? Думаете, это выход? Вряд ли, мелкие паразиты… дети, – в её голосе впервые слышались нотки не женщины в возрасте, а молодой гневной мамаши или даже обозлённой студентки.
– Ну и что вы сделаете? – негромко спросил Август, как-то раздражённо и криво ухмыляясь. – Наказать всех у вас не получится, – добавил он ещё тише, но всем всё было слышно в образовавшемся вакууме из молчания.
– Разумеется. Только вы все будете убирать наш обеденный зал.
Кто-то застонал. Август посмотрел в глаза Туманной.
– О, так вот что вы задумали. Очень неплохая идея, вы-то выглядите уставшей. Наверняка вам надо, – его алые глаза блеснули, – … отдохнуть.
И его противница упала на пол. Послышался шум. Опять. Лишь спустя некоторое время я сумел отвести взгляд от Сорокина и обратил внимание на женщину, валявшуюся в куче еды, – она сильно побледнела, лицо было почти белоснежным, губы казались пересохшими, она еле дышала. Была без сознания.