Я вздрогнул, когда почувствовал на себе прожигающий и одновременно спокойный взгляд соседа. Нет. Не спокойный.
Пустой.
– Уйду уже скоро, не переживай. Я просто хочу проследить за тем, что тебе тут дают – не расценивай это так, будто бы мне приятно находиться с тобой в одной комнате.
Он издал звук, похожий на смешок, но не улыбнулся.
– Ладно.
И я правда изучал, что там врачи ему приносят. Вернее, медсестра. Для зубов ничего не давали, да и стоматологические операции проводили в другом кабинете, а лекарства не особо сменились с тех пор, как Олеану ставили капельницу, только теперь удвоили дозу. Сосед ещё больше стал похож на зомби.
– Когда тебе поставят последний зуб? У тебя ничего не болит? Нормально установили его там?
Он ответил кивком головы, не желая напрягаться сейчас для разговора. Впрочем, что я заметил в Олеане, так это то, что даже когда ему было невыносимо больно, он говорил больше, чем нормальные люди. Будто бы иногда ему было легче так не чувствовать горечь. Не уверен.
Наконец я встал и покинул палату, пожелав ему спокойной ночи.
Ни в чём для меня сейчас не было смысла, если я не смогу спасти этого человека.
Не знаю, что они там устроили, пока я отлеживался в лазарете, но меня не выпускали. Прям-таки держали под замком, наблюдали. Да у меня и сил не было идти никуда – я либо не мог проснуться, либо не мог уснуть.
И порою, к великому несчастью, меня настигали воспоминания.
Солнечная улыбка и совершенно идеальные зубы, даже слегка пугающе неотразимые. Впрочем, они были не только белыми и ровными, но и достаточно крупными. Это делало улыбку Луки ещё более похожей на «голливудскую», или как это называли.
Нет, об этом нельзя думать. Это только делает меня слабее.
Я достал альбом, который принёс мне Эндрю. Он уже нарисовал внутри для меня один рисунок с цитатой:
«Всадник, кинь холодный взгляд на жизнь и на смерть – и скачи дальше».
Генрих Бёлль «Ирландский дневник».
Ирландский. Откуда родом Куины. Так мило с его стороны.
Да уж, вряд ли придётся защищать Эндрю с его-то способностями иллюзиониста и обращения видений в реальность, но с таким мягким характером, даже не то что мягким, а просто любящим людей, разве может он быть сильным в борьбе? Ведь любое сопротивление – это некий вид насилия. Разве может он, такой чуткий и спокойный, стать бойцом? Ну разумеется, нет. Он сражается с самим собой, со злом в людях – но своими, тихими способами.
Эндрю мог не быть бойцом, но он всё равно будет чертовски полезен.
Он будет полезен. Если я доживу. Если я просто доживу до того, как начну себя реализовывать.
Странно думать о таком бессмертному. Но в моём случае… всё очевидно.
Мне надо перестать думать. Я нарисую что-нибудь. Что-нибудь… Странно, получается Эндрю. Он в инвалидном кресле, как у Эстер. Лучше ему это не показывать. Он расстроится.
Я пишу какие-то слова. Пишу. Как обычно – просто захватываю одну мысль в своей голове и вывожу её на бумаге.
В палату стучатся. Я прикрываю альбом. Входит врач.
Светлые волосы, я бы сказал, почти золотистые. Огромное родимое пятно на левой стороне лица, глаза спрятаны под очками. Там, где пятно задевает волосы, они становятся совсем белыми, почти как у меня, но мои не настолько седые. Лет ему было около сорока, однако старым он не выглядел. Мудрость пережитых дней отражалась только в глазах и движениях – аккуратных, спокойных, даже умиротворяющих.
И всё же потрясное родимое пятно. Надо будет нарисовать лечащего врача.
Выбрит он правда сейчас был не идеально, но это было почти незаметно на бледноватом лице: только со стороны родимого пятна, где даже щетина росла седой. На мой взгляд, более или менее не раздражающим меня взрослым человеком в лицее был именно он. Пускай этот взрослый и бессмысленно накачивал меня тонной лекарств, чтобы мне не было настолько плохо… однако лучше не становилось – я просто будто был по ту сторону вселенной, в трансе.
Он начал задавать стандартные вопросы о моём самочувствии. Осмотрел меня. Руки у него были ухоженные, как у многих врачей.
Я вздрогнул от очередного воспоминания. Лука ведь учился на медицинском. У него были такие же изящные пальцы – только намного моложе.
К чёрту его. И почему я начал вспоминать этого идиота конкретно сейчас, когда я лежал один в палате и ни на что не мог отвлечься, кроме своих же сводящих с ума мыслей?