Писал я это, стоя над раковиной, которая была в операционной. Теперь, отойдя от неё, я отвернулся от брата и снова подошёл к Олеану. В который раз проверил пульс.
Он был настолько бледен, что его светлые волосы сливались с оттенком кожи. Он был настолько холоден, что любой металлический операционный стол в этой лаборатории показался бы более тёплым. И, наконец, он был настолько неподвижен, что даже птица-падальщик облетела бы это тело стороной, перепутав его с мраморной статуей.
Холод трупа Олеана будто бы передался мне, разливаясь по венам и сдавливая механическое сердце, словно яд. Я опустил голову, отворачиваясь. Сначала от Соарэлле, теперь – от этого мертвеца.
Брат, мать, ты.
Вы все мертвы.
А я? У меня остались ещё поводы сохранять своё сердце в рабочем состоянии, остались ли поводы сохранять свой пульс стабильным, поводы просто-напросто делать вдохи и выдохи?
У меня на секунду не осталось даже мыслей.
Я никого не могу спасти. Я никого не спас. И не спасу.
Соарэлле сел на пол и, облокотившись спиной о стену, не торопясь, будто в раздумьях, уперся в неё затылком.
– Настолько долго не пребывает мёртвым никто из вас, да? Из вас, бессмертных.
Я опустил глаза в пол, из-за подступающих слёз не видя даже какого цвета он был – светло-серый, или просто белый, или ещё какой.
И кивнул.
Да, так долго никто ещё мёртвым не был. Кроме, разумеется, настоящих мёртвых. Тех, которые уже не возвращаются.
Которые не бессмертны.
Я закрыл глаза рукой, делая вид, что тру веки от усталости. Так и было, фактически. Просто я тёр их, пытаясь прогнать слёзы.
Плакать перед родственником? Что за унижение.
Он молчал. Я тоже. В мыслях – белый шум. В голове. И вокруг. В моей вселенной был белый шум. Последние недели моей жизни – сплошной белый шум.
Меня начало тошнить. Я прикрыл рот рукой, чтобы не заорать, но не выдержал и укусил собственный кулак. Свело живот, но даже если бы меня начало реально выворачивать, было нечем. Я не ел. Сейчас это казалось особенно логичной мыслью.
Я думаю о еде. Еде, сейчас.
Только не об Олеане. Не об Олеане.
Но думать о чём-то, кроме его смерти, было невозможно. Невозможно. Чёрная пелена отчаяния, как ливень, навалилась на меня, накрыла меня с головой. Я пошатнулся.
– Чёрт, предложение-то длинновато…
Я поднял голову, пытаясь рассмотреть в своём отчаянии Соарэлле, но его рот был закрыт. Я обернулся, всё ещё стоя рядом с койкой, на которой лежало тело Олеана. Нет, не тело. Лежал Олеан. Олеандр ла Бэйл.
В руках у него был развёрнутый листок бумаги, который я недавно сунул себе в карман.
– Но мне нравится. Так безумно выглядит. А мне нравится всё безумное.
Он посмотрел на меня и попытался улыбнуться, но я видел, что он весь мелко дрожит. Листок выпал из его белоснежных, как мрамор, рук ему на грудь, и он уронил голову обратно на койку, бессильно выдохнув.
Мы с братом одновременно подскочили к Олеану, но я оттолкнул Соарэлле прочь, указав на стол со шприцами и прочими медицинскими принадлежностями. Он понял, взял необходимое лекарство, нужный прибор, перевернул руку Олеана вверх запястьем, пока я его придерживал. Он установил венозный катетер, через который ввел дозу эпинефрина. Достал из халата нужный пластырь и залепил его, закрепляя трубки на руке.
– Это похоже на клиническую смерть… Только у бессмертных. В смысле, обычные люди могут умереть или быть близко к этому, но врачи успевают вернуть человека обратно, а тут… Обычные бессмертные могут умирать и почти сразу же воскресать, а у Олеана…
Соарэлле что-то быстро бормотал себе под нос, он был занят тем, чтобы облегчить состояние ла Бэйла, я же тупо смотрел на него, тяжело дышащего, бледного, но уже живого, и пытался осознать это. Что я его уже почти похоронил, а он жив. Жив. Ладно. Прекрасно. Хорошо.
Я опустил взгляд на листок, всё ещё лежащий на груди Олеана. Недолго думая, я взял его и вложил в ладонь только что по-настоящему воскресшего человека, и он на удивление снова попытался мне улыбнуться, сжимая записку в кулаке.
Я чувствовал себя разбитым и одновременно счастливым. Потому что я бы не смог выдержать ещё одной смерти.
Нет. Неправильно. Смог бы. Человек может пережить всё. Но со смертью Олеана умерла бы и половина моей новой жизни.
Ведь моя мать была прошлым. И она погибла. А Олеан был настоящим. Моим другом. И он пока оставался жив.
Значит, оставалось жить и моё настоящее.
Я отошёл от него, убирая волосы со лба. Казалось, что прошло несколько дней, хотя пробрались мы сюда всего пару часов назад. Я встретил брата. И мне вспомнились Дрю и Дэмиан. Переживают ли они или же уверены в наших силах? Чёрт, они наверняка могли уже забить тревогу. Через час у нас условный подъем и завтрак через два часа, так что нужно было торопиться. Но сначала Соарэлле должен был провести тесты. И ему следовало поспешить.