Поскольку начальство – не работа. Начальство – это люди, которые легко могут помешать в работе. По крайней мере, так думал наш лицейский врач. Люди говорили, что он родом из города Фрейзера, штат Колорадо. А также упоминали, что там очень холодно. Что же, видимо, наш бессмертный доктор был воплощением стойкости собственного города.
Сейчас Олеан лежал на своей постели с катетером в руке. Свободной он что-то писал в тетради, и это было довольно странно – у него ведь есть ноутбук. Но, судя по всему, иногда хочется ощутить себя человеком из старых времён, прочувствовать запах бумаги, хотя таким образом мысли становились доступны каждому, ведь бумагу никак не запаролить, разве что писать прозрачными чернилами или шифром.
Врач приходил сам, следил за процессом смерти-возрождения. Надо заметить, в последующие разы Олеан больше не умирал на час, максимум – на полчаса.
Я пил чай, заходя в комнату, и держал чай для ла Бэйла – я сделал его в комнате Куинов, так как у них есть личный чайник. Подойдя к соседу, я протянул чашку.
– Держи. Что ты там пишешь, кстати? Тебе отдыхать надо. В тебе сейчас столько лекарственного яду, что хоть всю школу им перетрави.
Он посмотрел на меня, поправляя очки. Выглядел бледно, глаза будто бы слегка посиневшие и опухшие, но в целом был не совсем на грани смерти, да и живости во взгляде прибавилось. Чай он не взял.
– Хм, а неплохая мысль. Если вещество останется, можно таким образом перебить учителей… Спасибо за мысль, Хэллебор!
Я растерянно моргнул.
– Надеюсь, ты пошутил. Или… Стой, ты всё ещё строишь план по захвату лицея, свержению учителей и всё в этом духе? – Я отпил чай, настойчиво протягивая Олеану его кружку. Он, отложив тетрадку, всё же аккуратно взял чашку, стараясь не задеть катетер.
– Ну что же, Хэллебор… Ты говоришь без энтузиазма, но так и есть.
Я поперхнулся. Он пожал плечами, грея ладони о тёплый фарфор.
Эти кружки нам тоже привезла мама Куинов. Чудесная женщина.
– Олли, я понимаю, подростковый максимализм и всё такое, но…
Он злобно посмотрел на меня. Но, постепенно успокаиваясь, снова показался мне холодным.
– Подростковый максимализм – это вандализм, анархизм, желание набить кучу татуировок по всему телу, прокалывать каждое свободное от татуировок место на коже. Кстати, у меня был пирсинг пару лет назад… Но революция – это не максимализм. Не подростковый – уж точно. Это просто желание преобразить реальность, которой ты недоволен. Начни с себя? Разумеется, это тоже решение. Но даже если желать видеть только цветочки – и видеть их, начать любить жизнь, что-то изменится? Нет. Мы останемся в лапах этих… уродов. Мы будем унижены и забиты, как скот, мы будем падшими у их ног – тех, кто добивается всего жестокостью и насилием. Я не такой. Да, я убил Крозье, но он был частью плана по внушению уверенности в ребят лицея. Они должны были видеть, что мы не слабее наших мучителей. Они должны это знать!
Его голос сел и охрип после долгой речи, и он отпил ещё чаю. Его волосы были распущены и растрёпаны, не расчёсаны. Я постучал пальцами по своей чашке.
– Олеан, я вижу, что ты хочешь для мира… лучшего. Но ты не сможешь изменить его, крича об ужасе насилия и сам его применяя. Когда мы встретились… Ты убил тех ребят, что нападали на маленького мальчика. Насилие порождает…
– Большее насилие. Да. Я сам тебе это говорил, – он отвёл взгляд к окну. – Но как по мне, такие идиоты и гниль, как те хулиганы и Крозье, заслуживают умереть, хотя бы единожды. Они же не ушли с концами! Они бессмертны. При этом понятие гибели меняется. Ты, как никто другой, знаешь это, Коэлло Хэллебор…
Я читаю на его лице сожаление. Он подумал о моей матери. Я тоже подумал ней. И запил ком в горле чаем. Не особо помогло.
– Олеан… Хорошо, даже если кто-то заслуживает разок умереть. Это не значит, что ты должен калечить себя. Ты и так чуть не погиб. По-настоящему. А теперь ты рискуешь отправиться в Совиную тюрьму, откуда, как я и говорил, будет уже никак не выбраться…
Сосед хмыкнул. Он поставил чашку с чаем на пол и посмотрел на меня с вызовом.
– Пусть попробуют. Я выберусь откуда угодно, чтобы добиться своей цели. Так как жить я теперь буду вечно, Коул. Я бессмертен. Ты вылечил меня, и отныне… отныне мне не страшна смерть. По-настоящему не страшна.