Я хмыкнул. Звучало безнадёжно, но Эндрю знал, о чём говорил. По его словам, всё это им объяснили на следующий день после их заключения – потому что только на следующий день удалось установить барьеры. С этим помог Юниган – не зря же он вызвался заботиться о бедном-несчастном Олеане.
– Кажется, привилегии тут бы не помешали.
Эндрю поднял взгляд, и я не ожидал, что он будет так спокоен. Ему бы стоило воззриться на меня с ужасом.
– Ты думаешь послушать Олеандра?
Ответа у меня не было. Были только вопросы.
Но задать их я не мог. Потому я просто подвинулся, чтобы со мной рядом сел сокамерник, и уткнулся головой в стену.
Совсем не скоро, отнюдь не скоро всё это кончится. Я чувствовал, что конец только начал проявлять себя, хаос только начал просыпаться.
Как же мне хотелось покончить со всем этим.
Но я не мог. Возможно, в глубине души я хотел жить. И только это поддерживало во мне бессмертие.
Не знаю точно, были бы мы действительно оппозицией или революцией. Казалось, эти слова давно всем приелись, наскучили, всех тошнило от этих слов.
Тяжело выбирать правильный путь, тяжело признавать свою вину. Тяжело обдумывать собственные поступки как будто со стороны. Невозможно вытерпеть это, не пытаясь ненавидеть кроме себя и всех вокруг.
Ненавидел я всех и по другим причинам – из-за их отношения. Да, быть может, я просто был таким человеком – не заслуживающим доброты. Сострадания, понимания. Может быть, я просто был.
Я не знаю, что на самом деле должно случиться и чего я обязан избежать. Я не знаю, какая дорога верна, а какая ведёт к разрухе. И самое важное – я не знаю, действительно ли надо стремиться к доброте и свету или же нет. Или же хаос – то, чего никто не принимает, то, чью прелесть все небезразличные мне люди отрицают… что, если он просто не для всех? Что, если его красоту и истину понимают немногие, но что же мне думать, если эти некоторые мне кажутся изредка просто сумасшедшими, часто – уродами и иногда – близкими мне людьми?
Мне не нравится термин «близкий человек». Возможно, я его боюсь. Возможно, я опасаюсь, что, если я поверю в его значение, мне будет невыносимо их терять.
Возможно, я пытаюсь скрыться за холодностью собственных суждений от пламени, что сжигает внутренности, высушивая любые слёзы, выплаканные или невыплаканные.
Да, возможно, я боялся быть собой всё это время. Возможно, я до сих пор себя не знаю.
И это видно по всем моим «возможно» и «не знаю».
Дыхание Аарона казалось громом перед вспышкой молнии. Он стоял за мной и тяжело, нетерпеливо дышал.
– Держи слово, Бэйл.
– Держу, Хольд.
Я откашлялся и, поправив ворот мантии, направился подальше в тень, прочь от посторонних и стараясь быть ближе к мгле. Я погрузился в неё, Аарон же исчез в круговороте, ожидая меня теперь по ту сторону. Я протянул вперёд руку, играя пальцами с неизведанной субстанцией, до которой никто не был способен дотянуться, кроме меня. Я улыбнулся своему единственному провожатому в этот мир и единственному, чего боялся и чем успокаивался. Я утонул. Тьма пожрала меня, когтями неизведанности изрезав моё тело. После секунд или минут пустоты я очнулся и, впервые вздрогнув, направился по направлению к месту, о котором несколько месяцев старался не думать.
Я пробирался сквозь чернеющие тоннели. Они врывались в меня и с треском выползали из-под ногтей, волос и из глаз. Тьма была подобна ручью и подобна воздуху, подобна песку и подобна звуку. Она была всем.
По эху тихого бормотания я отыскал нужное место. В нужное время. В нужных обстоятельствах.
Он сидел на постели и что-то говорил себе под нос. Выкрашенные в алый кучерявые волосы померкли, теперь казавшись высушенной кровью. Он поднял взгляд. Комнатка была пустой и минималистично обставленной. Открыто окно, горит свеча. Я помнил, что он любит свечи. Удивительно, что они позволили держать ему тут огонь.
Генри умел уговаривать. Иногда.
Он замолчал на полуслове, ведь он говорил сам с собой, а тут появился реальный слушатель. Я прижал палец к губам, но он успел вскочить. Я молча потянулся к нему и схватил за кисть, случайно её вывернув, отчего парень прикусил себе язык и не успел сказать ничего, прежде чем его рот заткнула тьма. Она поглотила его слова и его молчание, и я заметил ужас в его глазах – от воспоминания о первом таком путешествии, и спокойствие – он понял, осознал, почувствовал, насколько эта сила бесконечная и умиротворяющая. Но Генри нахмурился, когда я отпустил его, ведь, глядя на меня, он понял, что эта сила ещё и разрушительная.