Я видел, как всё больше разных людей приносили нам еду – всё больше пленных соглашались на условия Олеана и становились Воронами. Новые и старые лица, новые и старые знакомые. Ученики. Ученики, ставшие теперь людьми. С какими-то неясными целями. С каким-то размытым будущим.
Я сидел на полу на коленях, наклонившись к чертежам, и добавлял всё новые линии. Изменениями, что пришли ко мне в голову теперь, когда я узнавал всё больше и больше об аномальной магии.
Казалось, прошла неделя. Я был в курсе, что Олеан уже пытается организовать тренировки для того, чтобы можно было противостоять Совам. Но шуметь тут нельзя было – ведь это убежище. Где же устраивать тир? Я не знал, что он придумал. Никто не знал.
Но он придумает. Олеан одержит победу над этим миром, одержит победу хотя бы на мгновение, прежде чем исчезнуть и прежде чем забрать с собой всех остальных на дно могилы и самое дно хаоса.
Эндрю продолжал вертеть в руках предметы и преобразовывать их в прекрасные вещи, которые после рассыпались прахом. Его иллюзии крепли, но он сам слабел. Он рисовал, расположившись рядом со мной на полу или же сидя на каменной койке. Я попросил его посмотреть, что он думает, и он ответил:
– Это невероятно, Коул. Но я боюсь, что это слишком недостижимо.
И я начал чертить заново. Заменяя на менее затратные материалы, что было почти невозможным, дорабатывая детали.
Солнце светит, солнце жжёт, и я изжёг бумагу своими каракулями.
Я думал о том, что Совы уже организовали поиски. И не думал об этом. О семье. Я пытался занять себя буквами и цифрами на листах. Я пытался выискивать информацию из окружающих меня вещей, и из памяти всё чаще и чаще стирались воспоминания, а льющиеся потоки красного ихора из носа и слабость одолевали мой разум, как голодные пиявки, высасывающие из человека кровь.
Мои мысли меня пугали. Они путались. На чертежах появились надписи, не относящиеся к изобретению. Я не знал, откуда они, и не помнил, кто их писал.
«Кровь в жилах людская остыла и обратилась в божественную кровь, кровь в жилах остыла и обратила свою силу против твоих мыслей», «Солнце не светит мне, солнце не светит нам всем, солнце оставило пределы этой вселенной и оставило её во тьме за тьму, что поглотила миллионы сердец, в том числе и механических», «Грязь грязь грязь грязь».
Я прятал эти надписи от Эндрю, но он и не смотрел. Он начал писать стихи на полях собственных рисунков, и однажды, утром или вечером, я нашёл изображение ворона, написанное кровью.
Я спрятал его к себе.
А после, когда нам в очередной раз принесли еду и воду, взял вошедшего за запястье и прошептал:
– Я согласен.
Когда Олеан протянул мне чёрную мантию, я почувствовал неизменность жизни: она течёт и будет течь вне зависимости от того, как я её проживу. Я принял мантию с довольно небрежно вышитым золотисто-серебряными нитками на спине контуром ворона и надел её, откидывая волосы назад. Они закрывали мои глаза и щекотали шею – стричься в плену не было возможности.
Ла Бэйл же теперь казался более высоким и более выдающимся. Он был заметнее, чем тот призрак его самого, что блуждал по коридорам лицея, смеясь над всеми живыми и проклиная мёртвых.
Он улыбнулся мне.
– Так всё, что тебе нужно взамен, – это возможность воплотить в жизнь твоё солнечное сердце?
Солнечное сердце. Сердце для солнца. Механизм нового света для дарования жизни. Сердце жизни.
– Это всё.
Он хмыкнул. Веймин, стоящий позади, взмахнул рукой, и капюшон порывом ветра укрыл мою голову.
Кажется, это была аналогия обряда посвящения.
– Что ж, Коэлло Хэллебор. Впервые за долгое время ты меня не разочаровываешь.
Он отошёл назад, оглядывая своё новое творение.
– Мнения о тебе своего я не изменил.
Олеандр усмехнулся.
– Иногда обидчикам надо отвечать тем же. Совсем не обязательно быть праведным до конца дней своих… До конца дней, – ухмылка сползла с его лица, но торжество в чёрных глазах жило и расцветало.
Я не удержался. И залез в его мысли.
Триумф.
Обломки мыслей. Обломки чувств. Потерянность. Боль, обида, злость.
Я прижат к стене. Взрослый парень смеётся надо мной, дергая за косичку. Он говорит какие-то мерзкие слова. Пытается поинтересоваться, кто же я. Его девушка велит ему перестать, и парень слушается, с усмешкой оглядываясь напоследок.
Обломки.
Я сижу в ванной и рыдаю, не волнуясь о промокшей насквозь одежде. Лицо и руки пылают пламенем, жидким пламенем, что течёт по жилам любого человека. Всё щиплет, и физическая боль не в силах перекричать боль, которая давит изнутри. Кто-то за дверью беззаботно смеётся.