Туманная и Крозье шли, укрытые ночной тьмой, судя по всему – патрулируя окрестности школы. Не уверен, входило ли это в их обязанности.
На башню поставили сторожить какого-то другого работника.
Я слушал.
– Мальчишка лжёт, – ворчал капитан, раздражённо почёсывая рыжую щетину. – Разумеется, с его способностями…
– Я говорила тебе это, Арчелл. Тебе лишь бы обвинять всех и вся.
– Я умею притворяться. Директор никогда бы не поверил тебе, напади мы оба на одного-единственного ученика. Да он вообще никому не верит.
– Вероятно. И правильно делает.
Крозье кивнул.
– Но только мы можем предположить намерения нашего поджигателя. Чёрт побери, и без того один любитель огня имелся, теперь ещё и взрыватель нашёлся. Да, скорее взрыватель, чем поджигатель.
– Перестань вести себя, как большинство тех, кого ты учишь.
– Никогда не был учителем. Всё ещё не привык, что надо быть умнее, чем ты есть на самом деле.
Туманная остановилась, глядя на здание школы.
– Мальчик умён. Нам его не победить. Чтобы он ни задумывал.
– Совсем недавно ты не была так пессимистична…
– Я не хочу недооценивать человека лишь из-за возраста. Ты понимаешь, это… то, чего все правительства всегда боялись. Подавить таких несложно, но невольно задумываешься: а не правы ли эти новаторы, новые умы, новые люди? Не правы ли они в своих убеждениях и целях, не боремся ли мы за неправое дело, а они – как раз за правое?
Крозье засмеялся. Туманная, явно недовольная реакцией, отвернулась.
– Возможно. Но менять курс лично я не собираюсь. Твоё дело, чью сторону выбирать.
Он тоже развернулся и пошёл в сторону чёрного выхода из школы.
Я остался возле Туманной. Она сжала зубы, выдохнула и тихо прошептала:
– Половина солнца. Кажется, вместе с ней ровно столько же осталось от наших сердец.
И ушла, не обращая внимания на холод и ливень, скользя дальше вдоль стен школы и размышляя, может ли новый мир сожрать сердца всех его обитателей целиком.
Я не знал, о чём она думает, но после её шёпота невольно погрузился в те же мысли.
А после очнулся в своём теле в комнате, чувствуя, как кошка свернулась под боком, тихо посапывая под шум зимнего дождя.
XII
Солнечные псы
Мне было интересно, почему именно «Волк».
Из-за цвета глаз?
Или, может быть, собачьей верности, но лёгкой волчьей отчужденности? Как стайные волки. И волки-одиночки.
Он себя ещё не выбрал.
Не выбрал. Нет.
Я не уверен, когда сам решил всё для себя. О себе. Про себя. Когда я решил, что кличка птицы, которая в древних мифах и сказках – предвестник смерти, это то, что надо, хотя изначально даже не я её себе дал? Почему я пришёл к этому, к согласию? Что меня до этого довело? Кто спровоцировал такие сильные изменения в моей личности?
Кто-то выбирает одного-единственного человека, если вдруг задастся этим вопросом. Кто-то – общество, будь оно неладно. А кто-то выбирает самого себя.
Я выбрал – всю жизнь.
Забавно в этом, правда, то, что я на этот вопрос ответил не себе.
Я задавал его себе множество раз, а ответа не находилось. В те полузабытые для меня времена, которые будто бы были и происходили тысячу лет назад, он спросил меня:
«Кто тебя так изменил? Кто спровоцировал?»
Незнающий подумал бы сейчас о Хэллеборе. О его странной кличке, о которой он сам даже не догадывается.
Нет. Нет. Мои мысли скачут, бесятся в урагане и погибают, если я думаю без сигареты в руках.
Сейчас у меня её не было.
Потому воспоминания не хотели укладываться в один ряд.
Полезно иногда посходить с ума.
Думал я о другом. Времена, когда не было никаких Коулов, лицеев, даже чёртовой начавшей становиться реальностью «антиутопии», не побоюсь полностью раздеть и посмеяться над этим оголённым словом в своём подсознании.
Тогда было ничего не понятно.
Тогда был вопрос.
«Не заслужил?»
Чего не заслужил? Не буду томить самого себя. Это слово, правда, намного хуже «антиутопии». Оно такое мерзко-приторное, как если обычно ты пьёшь чай без сахара, а в гостях тебе насыпают аж три ложки. И тебе приходится пить. Потому что тогда ты ещё относительно понимаешь, зачем тебе притворяться перед другими хорошим.
Пытаться.
Пытаться делать это.
Так что за слово-то? Счастье.
Да, чёртово, сладковато-солнечное, как жаркий летний день, когда наше светило ещё было целым, раздражающе обжигающее кожу словечко.