Человек из далекого-далекого прошлого смотрит на меня, а я на него. И я размышляю над тем, что он иногда хотел меня убить.
Я его – никогда.
Злился? Да. Ненавидел? Может быть.
А убить хотел лишь он меня. Не наоборот.
Я предлагаю.
– Убьёшь меня?
Он открывает окно, хватается трясущимися руками за раму. Улыбаюсь. Как тогда Коулу. Но более искренне. Может быть, я бы заплакал.
Может быть.
Он молчит. Молчит, а глаза у него человеческие, не волчьи, не ледяные – тёплые, зелёные, тоже молчат. Ничего в них не отражается для меня, и одновременно отражается всё, что было.
Почему я пришёл сюда? Не знаю. Сознание само принесло.
Ответа я не получил. Разворачиваюсь. Медленно бреду прочь. Гром отвечает мне вместо моего слушателя.
Но за ним повторяет и «солнечный»:
– Ты сам сделал это, – голос у него тоже дрожит. Он тоже мог бы заплакать. Мог бы. – И я тебе в этом помог.
Я думаю.
Верно. Да. Он прав.
Он помог мне в этом.
Оборачиваюсь. Разглядываю знакомое лицо.
Смертный.
Тот, кто может умереть. Кого легко убить. Кто умрёт навсегда.
Умрёт.
Смертный человек. Таких нет в лицее. У простых людей иные лица. Смотрят они по-другому. Боятся чуть больше либо не боятся совсем. И ещё выглядят болезненно и с тем же – куда более живыми.
Впрочем, они и были живыми.
Мы – нет. Из лицея – нет.
– Конечно, сам сделал. Какая мне разница? – отвечаю, сам слегка запинаясь. Но беру себя в руки. – Я же бессмертный.
Эта фраза.
Он помнит.
Слышу в его голосе слёзы.
– Прости…
Машу рукой. На прощание.
Больше не вернусь.
Только вспоминать.
Вспоминать можно, не навещая могилу.
Он смотрит вслед. Чувствую. Чувствую, как ненавидит меня за то, что пришёл. Напомнил о себе. И себя ненавидит. Потому что слабак.
Слабак. Такой же. Слабак.
Ненавижу их.
Слабых.
Они мучают этим других. Своей слабостью. Неспособностью принять. Понять. Они мучают.
Сами того не желая. Из лучших побуждений. А в итоге… только для себя. Да. Слабые. А не слаб ли я?
Я выглядел жалко. Идя мимо лающей псины прочь по когда-то знакомой улице, прочь от когда-то знакомой жизни. Прочь. Под раскаты грома. Без дождя.
Было сухо.
Дождь всё выплакал ещё вчера.
Собака замолкает. Окно закрывается.
И гаснет свет.
Гасну с ним и я.
В кабинете было душновато. Странно. Не понять мне этой новой погоды. Ничего вообще не понятно, на самом-то деле…
Я ёрзал на стуле. Но директор и Крозье внимательно следили за мной. Вернее, пристально следил только Крозье, директор же листал бумаги. К слову, новые. Недавно распечатанные. Я слышал, что старые пропали. И знаю об этом только я, конечно. Я ужасен… Подслушивать плохо.
– Что же, молодой человек, – директор всегда выглядит усталым. Эта работа явно не доставляла ему удовольствия. – Вы сказали нам, что примерно предполагаете, кто устроил пожар. Откуда подобные сведения? И да, вы же в курсе, что сами являетесь подозреваемым? Не вижу смысла скрывать это, – добавил он, когда на него выразительно посмотрел Крозье.
Я кивнул. Сглотнул.
– Конечно, – я снова киваю. – Да. Но я хочу… Хочу просто помочь вам. Если моя информация неверна – вы всё равно сможете найти виновного.
Директор кивает. Что означает: «продолжай».
– В общем, незадолго до того, как начался пожар… Я видел. Ну, видел кое-кого. Странного… Мне показалось это странным. Я тогда не обратил особого внимания, потом только понял, насколько всё странно…
Очень много слов «странно». Я переборщил. Да и врать я учился прямо на ходу. Но всё же говорить правду о том, как именно я увидел то, о чём хотел рассказать, – глупо.
– Ну, я случайно заметил, что один из учеников был на этаже, где, как позже выяснилось, и обнаружили очаг возгорания. Туда уже давно никто не ходил, да? Этот этаж ведь служебный.
Кивок. «Продолжай».
– В общем, я не видел лица, ничего не видел… Но я могу сказать точно: мантия Сов и довольно светлые волосы. Не очень высокого роста, по-моему, но я не уверен…
Крозье и директор переглянулись.
Учитель по выживанию мерзко улыбнулся.
Но директор снова посмотрел на меня.
– Один вопрос, Джонатан. Что вы сами забыли на том этаже?
Я почувствовал, как пересохло во рту. И, запинаясь, промямлил:
– Моя… способность… иногда меня выкидывает из моего тела, и я брожу, как привидение, непонятно где… Вот.
Директор задумался, поскрёб ногтем стол, а после взял трубку и набрал номер.