– Ох… Я не говорю о чём-то сверхъестественном, Аарон. Я тоже не верю в это. Просто… Ты же знаешь, материнское чутье, всё такое. У друзей и братьев тоже есть похожая связь. Особенно когда они переживают и думают об этом человеке. Просто… Прислушайся к себе. Ты чувствуешь, что он мёртв?
Юноша поднял голову, глядя на меня прищурившись, неодобрительно. В итоге он слегка прикрыл глаза широкой ладонью и выдохнул:
– Нет. Я не могу пока что представить себе его бездыханное тело. Но это и понятно… Ещё даже суток не прошло. Надо не рассиживаться, а искать дальше! Идём. Проверим этот участок.
Аарон встал.
Я следил за тем, как он поднимает свой фонарь, щёлкает им пару раз и движется вперёд. Окинув взглядом местность ещё раз, я последовал за ним.
Эта уверенность в себе… Никогда просто не даётся. Или даётся, но это, скорее всего, глупость, а не уверенность. Самовлюбленная убеждённость в том, что все на свете хуже тебя.
Вряд ли Аарон так считал. Подобная уверенность, даже сила, как сила этого широкоплечего шведа, была выцарапана собственными ногтями, выгрызена собственными зубами и вычищена собственной кровью.
Он – старший брат для того, кого мы сейчас искали, – напоминал мне моего младшего брата.
Только Дэмиан себе эту силу и уверенность ещё не выцарапал, не выгрыз и не вычистил. Он, скорее, душил самого себя, пытаясь заставить быть сильным. У него пока что получалось стать таким, каким был Аарон, лишь на одну десятую долю.
Пускай он и был невероятно волевым человеком.
А вот я…
Я был художником.
У которого всё валится из рук.
Всегда.
Художником, разумеется, я называл себя с иронией. Не считал себя творцом или даже просто хорошо рисующим – просто человеком, который своими изображениями пытается заполнить пустоту внутри, пустоту, которую писатели всегда заполняли историями, музыканты – музыкой, алкоголики – алкоголем и так далее. Только в конце концов каждый из них становится именно тем, кем я их назвал – писателями, музыкантами, алкоголиками.
Пока ты не называешь себя так – значит, ты пока заполняешь дыру внутри себя.
Как только ты представился: здравствуйте, я алкоголик…
Значит, всё.
Теперь ты пьёшь, потому что алкоголик.
Не ради заполнения пустоты.
Разумеется, есть исключения. Замечательные художники, вкладывающие в произведения душу, истинные писатели, чувствующие своих персонажей, настоящие алкоголики, обожающие любую новую и изысканную поверхность барной стойки, на которой будут засыпать после очередной выпивки.
Но это исключения.
Я слегка удивился наличию в себе такого количества мыслей сейчас… Ведь я должен был думать о Генри. Но…
Я никогда и ни за что не мог начать считать себя художником.
Тем более что они должны творить, создавать.
А я разрушал.
Я был… Падшим создателем. Уничтожал ненамеренно, в силу своей глупости, но уничтожал, так ничего и не создав.
И, начиная каждый новый рисунок, никогда не мог восполнить того, что случилось тогда.
Я посветил фонариком в кусты, вглядываясь, не видно ли какого-то клочка одежды или красного волоса.
Затем снова посмотрел на землю.
Лежал иней.
Да, тогда тоже была зима…
Я опустил фонарь.
Мне придётся вспомнить это. Снова. Иначе я просто не смогу сосредоточиться на поисках Генри. Просто пробегусь по воспоминаниям… И забуду на ещё какое-то время, пока что-либо мне снова не напомнит об этом, а подсознание не подскажет моё тайное имя: «падший ангел».
И я разобьюсь вновь.
В доме было холодно. Руки словно ледышки, и я не чувствовал тепла ни от чего. Всё будто остыло.
Поздняя ночь.
Я выбрался из постели и увидел, что покрывало младшего брата сползло на пол. Подойдя к его кровати, я поднял одеяло, накрыл им Дэмиана и задумался, не заболеет ли он. Однако, кажется, он не так сильно продрог, как я, чтобы проснуться.
Я вообще странно чувствовал себя в последние дни. Всё время мерещилось что-то, а когда я пытался разглядеть это – тут же исчезало. Это было очень странно и очень страшно.
Мамы не было дома – взяла ночную смену, а отец, как обычно, мирно спал в своей комнате, выпив кучу снотворного. Так что вряд ли мне удалось бы сейчас поднять его с постели, чтобы он разобрался с отоплением в доме. Наше жилище было совсем маленьким, потому быстро прогревалось и так же быстро остывало. Тем более зимой. Но у нас ведь было проведено электричество… Неужели на линии что-то случилось?