Я чувствовал, что мне тяжело дышать. Дэмиан кашлял, прикрывая рот ладонью. Я ощущал, как слёзы катятся по щекам, прокладывая дорожки в копоти.
Дверь была заперта. Из дома было невозможно выбраться.
Я подошёл к большому окну размером с половину стены на кухне и дрожащей, раненой рукой нащупал в верхнем ящичке с приборами отбивной молоточек для мяса, схватил его и, велев Дэмиану держаться за моей спиной, разбил стекло. Я жмурился при каждом ударе, но старался заслонять собой брата, и осколки лишь слегка задели мне ноги.
– Я вылезу, а потом помогу тебе, ты сам поранишься…
Я выбрался на улицу, оцарапав плечо, и протянул руки брату. Как раз в это время ко мне подбежали люди и помогли вытащить его. Дэмиан поцарапался о стекло, но не сильно.
Я сел на землю и, позволив взрослым оттаскивать себя от огня, слушал крики, вопросы, гул пожарной машины. Приехала «Скорая». Тушили пожар. Выносили тело отца.
Сказали, что он был жив до какого-то момента, но задохнулся от дыма.
Дэмиан сидел рядом, когда мне обрабатывали ожог. Санитары заверили, что до свадьбы заживёт.
Мать плакала над телом папы.
Дэмиан смотрел куда-то вдаль пустым взглядом, держа возле рта маску для дыхания.
Я беззвучно плакал, опустив глаза на землю, пока врач перебинтовывал рану.
Когда тело убрали в машину, мама осталась на месте. Она посмотрела на меня.
Я замер. Никак не мог понять, что выражал её взгляд: ненависть, отчаяние, боль? Скорее всего, второе. И третье.
Злилась она и на меня, и на себя…
Дэмиан не верил, что это устроил я. Никто не верил. Говорили, что ребёнок десяти лет не способен на такое. Что это, скорее всего, было вызвано аварией, которая отключила в доме электричество.
В конце концов мать им поверила.
Однако со мной она после этого не говорила месяц. Да и вообще пропадала на работе, а потом, когда её заставили взять отпуск, просила посидеть с нами тётю и уезжала.
Дэмиан же только и делал, что спрашивал, как моя рука.
А потом, когда тётя засыпала, просил показать ему… показать ему «фокус».
Его это успокаивало. Так он отвлекался от ужасов и верил в чудеса, забывал об этом страшном пожаре, который поразил его даже больше, чем меня.
Я начал лучше понимать и использовать дарованное мне проклятие.
– Покажи ещё раз, покажи, Дрю.
– Ну и развлечение ты придумал. Хорошо, сейчас…
Я сосредоточился на ковре под ногами. На нём были вышиты цветы. Я положил на него руку, погладил поверхность и, ощущая колющую боль в голове, сосредоточился. Пришлось прикрыть глаза, чтобы представить себе это… Воплощение. В реальность.
– Вау… – в который раз шептал брат, заворожённо глядя на живые невиданные цветы, выросшие прямо на нашем полу, лозами распускающиеся по ковру в различных ярких расцветках.
Я улыбнулся, и, когда Дэмиан уже потянулся к одному из растений, чтобы сорвать его, в коридоре послышались шаги проснувшейся тёти.
Цветы растворились.
Дэмиан огорчённо вздохнул. Он снова выглядел потерянным и несчастным. Он стукнул кулачком об пол и упал лицом в ковёр.
Я сидел рядом, отвернувшись в сторону. Тётя открыла дверь, убедилась, что мы в порядке, и сказала, чтобы мы ложились спать через пятнадцать минут.
Брат продолжал прятать лицо в пушистом ворсе, потирая глаза кулаками.
Я сидел рядом, глядя на забинтованную руку.
Дэмиан всегда делал это молча: едва слышно, с еле-еле вздымающейся грудью: совсем как взрослый. А ему было всего девять лет.
Но он плакал.
Я гладил ковёр, не слыша его всхлипов, и понимал, что тоже бы разревелся, если бы слёзы оставались. Я плакал в горящем доме, плакал возле машины «Скорой помощи», плакал на допросе, плакал на похоронах. Дэмиан всё это время держался за рукав моей куртки и смотрел в пустоту и в то же время наблюдая за всеми. И молчал. Он был бледным, не ел и не говорил ни с кем, кроме меня и мамы, а на всех других, кто пытался пообщаться с ним, огрызался или просто игнорировал.